– Алло, Пахомов? Бузунько говорит. Алло?

Антон, вынув щетку, но не имея возможности выплюнуть булькающую во рту массу, пробубнил что-то малопонятное.

– Антон, ты?! – снова закричал майор.

Антон схватил чашку со стола и, сплюнув туда пасту, раздраженно ответил:

– Да, да, Петр Михайлович, я. Что дальше?

– А ничего, – неожиданно срезал его майор. – Про Серикова слыхал?

– Нет, а что? – испуганно спросил Антон, чувствуя снова приближение того темного и большого, что преследовало его последние дни.

– Повесился.

Тут возникла пауза, которую нарушать ни майору, ни Антону не хотелось. Любая реплика («Как?! Когда?!») была бы пошлой и глупой, как будто время и подробности смерти могли изменить или смягчить свершившийся факт.

– Значит, так, – не дождавшись ответной реакции, решил заговорить первым майор. – Одевайся и дуй ко мне. Надо покумекать.

– Ладно, – сказал пустым голосом Антон и повесил трубку.

Нужно было одеваться, но в голове уже заскрипела ржавыми болтами карусель мыслей.

«Черт! Черт! Ведь вчера же еще... А я... А что я? Разве я мог что-то сделать? Изменить? Повернуть? Выходит, я совсем ни при чем. Или при чем? Ах ты, черт! Ну зачем? Ах, да! Сын... письмо это глупое. Как-то всё криво. А зачем я майору? Что смерть Серикова меняет? Хотя да, ему, конечно, будет от начальства нагоняй. Как будто он виноват. Ну а я при чем?»

Антон лихорадочно прыгал на правой ноге, вталкивая левую в непослушную штанину.

«Нина придет... надо бы записку, что ли, оставить... мы же собирались отцовские вещи паковать. Вот черт. Некстати-то как. Да, блин! – разозлился он на себя. – Смерть всегда некстати. О чем я думаю?!»

До отделения он добежал в считаные минуты. Его слегка удивило полное отсутствие людей на улице, но с другой стороны, смерть в Больших Ущерах была нечастым гостем – ясно, что все сбегутся поглазеть на повесившегося.

Забежав в отделении, он сразу услышал раскатистый голос Бузунько, доносившейся из кабинета.

– Кого опросил?! И всё?! А что, кроме них, никаких свидетелей нет?! Вроде или никаких?!

Ясно было, что майор разговаривал с Черепицыным, хотя голоса сержанта не было слышно – все перекрывал командный баритон майора.

Антон для вежливости стукнул в дверь кабинета и сразу зашел.

Майор стоял у окна. Черепицын – перед столом майора.

– Здравствуй, – хмуро кивнул Бузунько вошедшему Пахомову. И снова переключился на Черепицына.

– А-а-а! Даже не отвечай. Ты на часы смотрел? Ты видишь, сколько сейчас времени? Час! Сериков повесился в восемь двадцать! Почему я об этом только сейчас узнаю? Я в девять был в отделении! И мне никто ничего не доложил. Тебя нет? Нет. Мне в девять тридцать звонит Митрохин, я докладываю ему обстановку, говорю, что все под контролем, а тут ты заявляешься и мне вот такую необъятную свинью в час дня подкладываешь. И что? Мне что, сейчас перезвонить Митрохину и сказать, что ах, извините, совсем запамятовал, у нас же Сериков повесился?

Майор сделал короткую передышку и снова ринулся в атаку.

– Ты говоришь, что опрашивал мать и дядю Мишу. Допустим. Хорошо, час на это ушел. Ну еще Зимин, ну осмотр, ну заключение, туда-сюда, ну пусть два часа. Но не че-ты-ре же!!!

И майор красноречиво (мол, куда это годится?) хлопнул себя ладонями по бедрам и развел руками.

– А?! Я тебя спрашиваю.

Черепицын набрал воздуха и на выдохе оттараторил:

– Я ж объясняю. Я сел в уазик, поехал на почту, надо было узнать, не получал ли Сериков почту в последние дни. Туда-сюда. Катька сказала, что было письмо какое-то – видимо, важное, потому что Сериков очень его ждал последние два дня. Я ее спросил, не знает ли она содержимого письма, может, вскрывала или что. Но она прям вся занервничала и сказала, что им нельзя и она никогда, ну и всё в таком духе. Я тогда поехал обратно к Серикову. Там начал искать это письмо, снова опросил мать, но она ничего не видела. Мы там всё перерыли – ничего не нашли. Возможно, сжег. Они на заднем дворе мусор жгут, ну мы... то есть я пошел туда, там только зола, и всё. Так что остается только предсмертная записка.

– Хорошо, – впечатленный неожиданно складным рассказом сержанта, немного успокоился Бузунько. – Значит, записка? А где она? А-а... извини, вижу. Ну и что тут?

Майор взял со стола записку и прочитал ее, едва шевеля губами:

– «Все эти ужасы были, есть и будут, и от того, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. А. П. Чехов». И что это?! – швырнул он записку на стол. – Это и есть его предсмертная записка? Я не пойму, кто повесился, Сериков или Чехов? Почему вместо подписи стоит «Чехов»?

– Это цитата, товарищ майор, – возразил Черепицын.

– Да не дурак! Понимаю, что цитата.

Бузунько, явно исчерпав все вопросы и устав, сел за стол.

– Ничего себе суббота начинается. С Новым годом, дорогие товарищи! С новым счастьем!

Он секунду помолчал. Но пауза ему быстро надоела.

– Видал? – кивнув на записку, обратился он к Пахомову. – Книжки им дали почитать. Вот и дочитались.

Но Антон его не слышал. Услышав текст записки, он пришел в невероятное душевное смятение – до этой секунды он не считал себя виновным в смерти Серикова ни прямо, ни косвенно, но этой запиской Сериков как будто с того света хитро подмигивал Антону и говорил: «Как это ты ни при чем? А кто тексты распределял? А кто воображал себя судьбой, щедро раздающей запасы русской словесности, вдыхающей тем самым жизнь в мертвые души большеущерцев? Не ты? А кто же? Пушкин? Нет! Ты! Ты вдохнул в меня такую жизнь, что теперь я лежу поперек стола бледный и недвижимый, со странгуляционной полосой на шее, а онемевшая от горя мать стаскивает с меня мокрые от испражнений штаны, чтобы надеть другие, чистые, те, в которых меня положат в гроб. А я, может, пережил бы все свои жизненные проблемы спокойно, если бы ты дал мне какой-нибудь другой текст, где не бродили бы отчаявшиеся от бессмыслицы бытия герои и не глядели на стрекочущий, жужжащий и чирикающий мир печальными глазами. Глазами, в которых читалось только одно: „И это пройдет". Всегда есть последняя соломинка, которая ломает хребет бессловесному верблюду. Всегда есть последняя капля, которая падает в переполненную чашу и выталкивает за край лишнюю воду. Но только не по закону Архимеда, согласно которому вытолкнуть она должна количество, равное ее объему, а больше, потому что при падении последней капли в чашу за край выливается не ровно одна капля, а всегда целая струйка. Почему – не знаю, но, видимо, Архимед ошибся в расчетах. Вот и в мою чашу упали литературные слова вымышленных героев, а она и так была переполнена. Вылилось, как видишь, друг Антон, больше, много больше».