Ефремов потер лоб, пытаясь вновь уловить потерянную нить рассуждений. Самсонов ему этого сделать не дал.

— Ну, на «нэт» и суда нэт, — произнес он с кавказским акцентом. — Помнишь такой анекдот?

— Помню. Из детства, когда еще СССР стоял.

— Раньше хороших анекдотов ходило мало, но я их все почему-то помню, — поделился впечатлениями Самсонов. — Теперь их в каждой газете печатают, а читать неохота. Не смешно. Почему?

— Не знаю, — равнодушно ответил Ефремов, скривив рот еще сильнее. — Лично мне анекдоты до одного места. — Он показал, до какого именно. — Сейчас не до них. Слыхал, америкосы новые санкции против нас вводят? За то, что мы Арктикой с ними делиться не хотим. — Он сокрушенно покачал головой: — И чего рыпаются, не пойму? Господь все на Земле поровну поделил: вот ваше, вот наше.

— Господь? Ты что, верующий?

— А то как же? Не умерла еще православная вера…

Самсонов почувствовал, что начинает заводиться.

— Православие? — желчно переспросил он. — Вера? Во что? В то, что нас мордуют от рождения до смерти за то, что, видите ли, Адам Еву прижал к древу? Ерунда какая-то. Индусы себе хоть переселение душ придумали.

— Ну и поезжай в Индию переселяться, — обиделся за православие Ефремов. — Чего ж ты в России торчишь?

— Здесь родина моя! — обиделся и Самсонов. — Живу я тут.

— А раз живешь тут, то не плюй в колодец.

— Я не в колодце живу, а на родине.

Вполне резонное заявление еще больше взвинтило Ефремова. Его возмущенное сопение перекрыло вагонный скрежет и перестук колес по рельсам. Сопел он долго, пока, наконец, нашелся с ответом.

— Вот что я тебе скажу, друг ситный, — начал он. — Верь во что хочешь, хоть в черта лысого, а православие не трогай. На нем все держится. — Ефремов повел рукой, имея в виду, конечно, не убогий интерьер купе, а все, что находилось снаружи: плодородные пашни, леса, реки, большие и малые города, а также всех тех, кто обитал в них, гордо называя себя россиянами. — И сейчас, когда НАТО у самых границ стоит, а Запад на богатства наши пялится, негоже о патриотизме забывать.

— Так я, по-твоему, не патриот? — вскипел Самсонов. — Что же я тогда тут делаю, с оружием в руках? Я Родину защищаю. Крым и рым прошел. Эх ты!..

Махнув рукой, он отвернулся. Его лицо покраснело, словно в него плеснули кипятком.

Ефремов понял, что перегнул палку. Его рука осторожно легла на плечо товарища. Тот сбросил ее резким движением, но Ефремов снова вернул руку на место.

— Извини, — сказал он. — Погорячился.

— Колодец какой-то приплел, — буркнул Самсонов, продолжая смотреть в сторону, хотя было видно, что он начинает смягчаться.

— Это все от голодухи, — решил Ефремов. — Перекусить надо.

— Сам перекусывай.

— Нет, брат, давай уж вместе. Хвались харчами. Чего там у тебя?

Оказалось, что Самсонов подошел к заготовке съестных припасов основательно. На стол легли вареные яйца, толстые колбасные бутерброды в целлофане, нарезанный сыр, упаковка ряженки и крупная редиска с обрезанными хвостиками.

Ефремов тоже не ударил лицом в грязь. Он присоединил к образовавшемуся натюрморту парниковые огурцы, мятый белый батон, золотистую ставриду горячего копчения и влажную, нежно-розовую ветчину.

Некоторое время друзья жевали молча, но постепенно снова разговорились, не обращая внимания на то, что реплики, доносящиеся из набитых ртов, звучали не слишком внятно. Говорили о большой политике, о неизбежной войне, о семейных неурядицах и просто о женщинах, без которых, разумеется, ни один, ни другой жизни себе не представлял.

Очистив яйцо, Самсонов целиком засунул его в рот, пожевал, вытер пальцы о замасленный краешек газеты и спросил:

— Как думаешь, без приключений доедем?

— Никогда наверняка не знаешь, — рассудительно сказал Ефремов. — Помнишь, как ученого из Приднестровья везли?

— Еще бы! — Качая головой, Самсонов откусил ломоть ветчины, намазанный горчицей. — Нас тогда чуть не положили.

— Но мы им дали жару, будь здоров.

— Не говори. Двоих наповал, одного колесами по асфальту размазали. Было дело.

— А ведь тоже начиналось все тихо-мирно, — сказал Ефремов, косорото приложившись к упаковке кефира. — А потом…

Он не договорил, не найдя нужных слов, но Самсонов его понял.

— Потом — да, бляха-муха, — согласился он, качая головой.

И боевые товарищи надолго умолкли, вспоминая тот бой — один из многих, выпавших на их долю.

За мутным, захватанным пальцами окном проносилась необъятная Россия, мирно дремлющая под охраной своих сыновей.

А шахматная партия так и осталась незавершенной.