— Да? — удивился Титов.

Не давая ему опомниться, Новиков продолжал:

— Подхожу я, значит, и, недолго думая, кладу ей руку вот сюда. — Он показал, с удовольствием заметив округлившиеся глаза благодарного слушателя. — Она: «Ох да ах, да как ты смеешь? Я не такая!» Но не вырывается. Просто смотрит на меня надменно.

— А ты?

— А я вторую руку кладу сюда. — Новиков прикоснулся к бронежилету Титова. — И говорю: «Могу, конечно, убрать». — «Убери», — отвечает. «Какую, — спрашиваю, — левую или правую?»

Титов издал нечто напоминающее хрюканье:

— Ух… А она?

— Обе, говорит. Тогда я спрашиваю: «Ты этого действительно хочешь, Агата?»

— Аглая!

— Ну да, Аглая, — поправился Новиков. — «Ты этого действительно хочешь, Аглая?» Она: «Хочу». Глаза так и сверкают, ноздри раздуваются.

— У тебя?

— Зачем у меня? Я спокоен, я свое дело знаю, — сказал Новиков. — Я ей новый вопрос: «Очень, — спрашиваю, — хочешь?» — «Очень, — отвечает, — хочу». Тут я, не будь дурак, и говорю: «И я тоже очень хочу, Аглая. Не дадим же друг другу сгореть от страсти».

— Круто, — оценил Титов. — И что Аглая? Не отдалась?

— Как раз очень даже отдалась, — ухмыляясь, Новиков многозначительно подмигнул. — Усадил я ее, и поехали-поехали за спелыми орехами.

— Круто, — повторил Титов. — Куплю, наверное, Люське своей халат новый. Прозрачный, как у твоей. — На его лбу прорезались морщины. — Так белый или розовый?

— Не помню, — отмахнулся Новиков, давая понять, что ему дела нет до столь малозначительной детали. — Агата с тех пор вообще без ничего при мне ходила.

— Аглая, — напомнил внимательный Титов.

— Аглая в прошлом, Витек. Я теперь с Агатой живу.

— Значит, она тоже?

— Что — тоже?

— Голая ходит?

— А чего ж ей не ходить? — Новиков скорчил самодовольную мину. — Я, видишь ли, скромниц не шибко уважаю. То им свет выключи, то они так не желают, то они сяк не могут.

— Во-во! — оживился Титов. — Я от Люськи вечно одно и то же слышу: не могу, не желаю. Познакомил бы ты меня с ними, Антоха.

— С кем — с ними? — опешил Новиков.

— Ну с этой Агатой своей… и с Аглаей. Мне уже тридцатник скоро, а я толком бабы голой не видел.

— Выбрось эту дурь из головы, Витек.

— Это почему?

— Женщины все одинаковые, и всё у них приблизительно одинаковое. — Голос Новикова звучал покровительственно. — Потерпи чуток, твоя Люська еще разойдется. Насмотришься еще.

— Скорей бы, — мечтательно протянул Титов, прижавшись взопревшим лбом к прохладному стеклу. — Жизнь-то у нас одна. Много успеть надо.

— Успеешь. Смотри на все по-философски.

— Я и смотрю по-философски. Но все-таки хотелось бы, чтобы поскорее.

Произнеся эти слова, Титов умолк, глядя за окно, где проносились бескрайние поля за редкими лесополосами. Изредка мелькали деревушки и крохотные полустанки с причудливыми названиями. Все это была часть огромной Родины всех, кто сопровождал сейчас взрывоопасный груз в серебристом контейнере. Одна на всех. И каждый любил ее по-своему.

В пятом купе, смежном с тем, где ехали Галкин и Белоусов, играли в шахматы офицеры Константин Ефремов и Дмитрий Самсонов. В подсумках у каждого хранились гранаты — по две Ф-1 и по три РГД-5 на каждого. Помимо автоматов Калашникова оба были вооружены пистолетами, подвешенными в кобурах так, как их носят спецназовцы: несколько ниже обычного.

Ефремов и Самсонов представляли собой подгруппу огневого прикрытия. Это были мужчины из той породы, о которых женщины говорят: за ними как за каменной стеной. Оба весили под девяносто, много ели, крепко спали и предпочитали любым словам действия. Правда, вынужденные сидеть в четырех стенах, они были вынуждены разговаривать, поскольку не знали, как еще убить время.

Собственно, беседу затеял Ефремов, плечистый мужчина с кривым ртом, ясными глазами и такой глубокой ямочкой на подбородке, что ее можно было принять за шрам от пулевого ранения. Его собеседник, Самсонов, имел круглое невыразительное лицо с вяло очерченными, бледными губами, почти сливающимися цветом с кожей. Редкую челку он старательно зачесывал на лоб, а потом смачивал и сдвигал расческой набок. У него были такие большие и сильные ладони, что, подвыпив, он на спор раздавливал граненые стаканы и сминал алюминиевые кружки.

Многословные рассуждения Ефремова о великом будущем России Самсонову импонировали, но понемногу начали надоедать — ведь какой резон талдычить одно и то же, когда речь идет о вещах совершенно очевидных, не подлежащих оспариванию.

— Жвачку будешь? — спросил он, чтобы прервать поток утомивших его разглагольствований.

— А? — захлопал глазами увлекшийся Ефремов.

— Жвачку будешь? — повторил Самсонов, протягивая на ладони распечатанную упаковку жевательной резинки.

— Нет.