Я знаю Ахмета Жубанова давно. Бывал у него в доме, ходили вместе в театр, слушали вместе музыку, ездили по республике... Одним словом, времени было достаточно, чтобы узнать его. Но, как ни странно, я и по сей день не уверен, что знаю его хорошо. И это вполне естественно, чем больше общаешься с такими людьми, тем меньше их знаешь, подобно тому, как жители горных районов мало знают свои самые высокие вершины, хотя с детства живут рядом, видят их каждый день. Вершины же гор и глубины морей всегда скрывают и держат сокровенное в тайне от людских глаз.

1966 г.

Он был поэтом, прозаиком, драматургом, публицистом, критиком, исследователем литературы, написавшим учебники и научные трактаты. Он был и академиком Академии наук Казахской ССР. Он был ещё и блистательным полемистом. Все, кто знал Сабита Муканова при его жизни, помнят его как полемиста, обладавшего бойцовским характером. Кто однажды побывал в те годы в Союзе писателей Казахстана, тот, думаю, наверняка запомнил на всю жизнь, как разгорались большие страсти в маленьком деревянном домике по улице. Пролетарской, одиннадцать. Лишь бы был повод, а страсти вроде сами вспыхивали, возгораясь от малейшей искорки. В наэлектризованной атмосфере немногочисленный тогда еще отряд писателей казался подключенным к постоянному току высокого напряжения. И среди именитых писателей выделялся один, в неизменной своей плюшевой тюбетейке, рано поседевший и пополневший, веселый и простой в обращении со всеми, но грозный и непримиримый в полемике; казалось, что он сам, как заряженный аккумулятор, вырабатывал ток, накаляя атмосферу. В его присутствии любое обсуждение, в узком ли кругу, на секциях ли, вызывало гром и молнии. И этот накал, и это напряжение не могли в конечном счете не отразиться на духе произведений, созданных писателем. Видимо, хмель полемики не рассеивался и ни на йоту не спадал даже и тогда, когда он творил. А работал он в основном ночью. Многодетная семья обычно со второй половины ночи, унявшись, наконец-то погружалась в сон, и седовласый писатель, воспользовавшись представившимся случаем уединения, садился за письменный стол, оставаясь один на один с белым листом бумаги. Но и тогда не угасал в нем деятельный дух полемиста.

И не потому ли все или почти все выходившие из-под пера писателя произведения — будь то критические и литературоведческие или еще бесчисленные эпистолярно-мемуарные — имели столь поразительное сходство со своим темпераментным автором. В них, помимо полемического задора, нетрудно читателю обнаружить между строк поистине мукановскую прямолинейность и категоричность, что, конечно, не могло не сказаться на характере и тоне изложения и со своей стороны в значительной степени определяло тенденциозность иных его суждений. Тем более неистовая непоколебимость, принципиальность и горячий темперамент красноречиво свидетельствовали о его оригинальной биографии, о пройденном им большом пути бойца революции, коммуниста октябрьского призыва, о его неподдельной партийности и гражданственности. Верный делу своего народа, партии и своей эпохи, Сабит Муканов ни в чем не умел и не хотел кривить душой, везде и всюду говоря свое твердое мукановское слово, с завидной настойчивостью отстаивал свою позицию. Кровь от крови, плоть от плоти народа, писатель был активным сторонником всего нового и настоящим гражданином своего народа. Мукановская гражданственность не имела ничего общего с фрондерством, трибунным пижонством иных деляг от литературы. На каждой строке мукановской поэзии, прозы, критических статей лежит отпечаток не только его неповторимой, яркой индивидуальности, но и жарких классовых битв его бурной эпохи. Ему было доверено возглавлять писательскую организацию в годы становления и возмужания молодой казахской литературы. Не только его самобытный писательский талант, но и отличные бойцовские качества в значительной степени способствовали интенсивной профессионализации и идейной закалке национальной литературы.

Итак, в те годы, кому доводилось на литературных диспутах видеть и слышать Муканова, этого поистине выдающегося писателя, который, еще не достигнув сорока лет, стал признанным классиком и по праву считался одним из немногих зачинателей казахской советской литературы, запомнили его наверняка таким, резким и запальчивым. К тому же обладал он железной логикой, цепкой памятью и огромной силой воображения, и, в своих действиях всегда и во всем руководствуясь незыблемой позицией классовой борьбы под девизом актуальности темы, увлекая своих единомышленников, решительно вступал в полемику, и в такие напряженные минуты, в наивысшей точке накала, иной раз казалось, что сжигал он за собой все мосты, сознательно не оставляя своим оппонентам надежду на компромисс. В самом деле было так, или воображение литературной молодежи рисовало его таким, но как бы там ни было, однажды, незадолго до кончины писателя, в присутствии Тахави Ахтанова, вспоминая бурные годы своей литературной жизни, которые теперь отошли и сделались историей и достоянием народной памяти, он как-то сказал тоном сожаления, что категоричность не всегда есть проявление принципиальности.

Мы недоумевали: когда он это говорил, он больше походил на обыкновенного человека, по его же выражению, созданного как все, из костей да мяса. Кстати, в этих по-мукановски простых и доходчивых выражениях заключена глубокая мысль, которая, на мой взгляд, убедительно перекликается со ставшим ныне крылатым излюбленным изречением нашей планеты, это, помните, когда Карл Маркс, отвечая на вопросы дочерей, процитировал известное латинское выражение: «Ничто человеческое и мне не чуждо».

Да, в минуты душевного порыва он бывал способен на поразительное откровение. Итак, в его вышеупомянутом заявлении мы с Ахтановым почувствовали но слабость, а скорее силу, силу его духа. Как убеждает нас жизненный опыт, только сильные духом и еще наделенные недюжинным талантом люди способны на возвышенное, героическое. Посудите сами: быть человеком, который считал себя полемистом, и являлся таковым, и гордился этим своим призванием не менее, чем, скажем, призванием писателя, более того, в литературных диспутах изо дня в день упорно и настойчиво выковавшего в себе железный характер бойца-полемиста, и вдруг, к концу жизни, в непринужденной беседе пуститься на такое откровение, где он вроде бы засомневался в своем былом и излюбленном методе ведения борьбы, — для этого в самом деле надобно быть сильным и мужественным. Только натуры героические, да еще с широкой душой, в минуты неукротимого порыва способны обретать крылья, подобно поэту во власти вдохновения, чтобы подняться над всем пошлым и низменным, затем чтобы с Олимпа справедливости беспристрастно судить о содеянном, на что маленькие люди вовсе не способны. Чем мельче человек, тем его самолюбие сильнее и уязвимее. А чем непомернее самолюбие у такого рода людей, тем и чувство самосохранения, именуемое слепым инстинктом, действует безотказнее, точнее и потому без промаха. И потому эти самовлюбленные мелкие эгоисты во всех жизненных ситуациях, малых или больших, лишены какой-либо способности вырваться из тисков своего тесного и душного мирка. Попробуй, окажись рядом с ним, как сразу, утратив все и вся, утратив свое изначальное высокое назначение, мир станет тесен, люди невыносимы.

А душа жаждет простора. А в мыслях зреет подвиг, и где-то рядом скачет лихая удаль. Взоры ищут в надежде увидеть что-то огромное, еле умещающееся в воображении. И тогда-то люди ощущают в себе неодолимое желание, непреходящую тягу к крупным личностям, что, конечно, считается вполне естественным и закономерным состоянием каждого из нас. Душа каждого из нас, покуда не утратила способности совершенствоваться, тянется к ним, к этим личностям, как к свету, как к источнику добра и благородства, что естественно и закономерно. Чтобы как-то понять и объяснить причины подобного рода потребностей наших душ, давайте-ка перенесемся мысленно в степь, где со дня сотворения не было ничего заметного, выдающегося, могущего хоть как-то обратить на себя внимание, а просто-напросто тянется бесконечная, серая тягучая степь, усиливая горечь тоски и одиночества. И если на этой однообразной равнине вдруг утомленный взор обнаружит высоту и она, высота, поманит, зазывая и радуя своим величием и благородством, скажите на милость, не встрепенется разве душа, словно птица, просящаяся в полет. И как синяя даль неба нужна для полета птицы, так высота нужна для души человека. И потому она, эта высота, где бы мы ее ни находили, на лоне ли природы, в обществе ли людей, имела всегда, и постоянно будет иметь притягательную, чуть ли не магическую силу, могущую не только воодушевлять, но, прежде всего, давать нам ощущения собственного значения и достоинства и тем самым поддерживать в нас неугасающее стремление к вершинам.

И в этой связи хочу остановиться на одной общеизвестной истине: существует два вида определения, которыми мы даем оценку достижений во всех сферах человеческой деятельности, а именно количественное и качественное. Но при этом мы забываем, что оба эти понятия по духу как бы ни были родственными, однако по закону диалектики где-то на каком-то месте могут взаимно друг друга исключать. Ибо, как известно, количественный рост не может собой олицетворять даже самую малую высоту потенциальной возможности нашего развития. Тем более если эта высота касалась духовного развития, то она измерялась и в будущем будет измеряться только взлетами, только вызванными в жизнь звездными часами самых выдающихся личностей. Такими взлетами история духовной жизни нашего народа не однажды отмечалась. Всмотритесь в даль веков, разве из развалин некогда цветущего древнего города казахов не поднимается непомерно могучая фигура гениального сына нашего народа, впоследствии не вмещавшегося в свой родной край и обретшего гражданство мира и ставшего гордостью всего Востока? Я не стану упоминать поэтов скорбного века, проникновенная поэзия которых, отмеченная безысходностью и тоской, все еще не потускнела в сознании народа; в начале минувшего века призывная, героическая поэзия Махамбета перед самым рождением и утверждением казахской письменной литературы, словно обнаженная сабля, блеснула так нежданно и кратковременно. Но благодаря героическому духу огненные строки поэзии вождя народного восстания при малейшем соприкосновении все еще продолжают волновать и горячить кровь. Вслед за Махамбетом казахская литература отмечалась сразу двумя мощными взлетами. Если Джамбул каскадом импровизаций как бы усиливал и без того необузданный поток устного народного творчества, поражая воображение слушателей буйством чувств, красок, дерзостью мысли, то Абай сам стоял у истока письменной литературы. Благодаря гению Абая рядом с бурлящим потоком полноводной устной народной поэзии в истории духовной культуры нашего народа впервые зажурчал чистый родник письменной литературы. К счастью, после великого Абая, если не считать той, нам всем памятной, небольшой паузы, молодая письменная литература продолжала неуклонно развиваться. Духовная сила пробужденного Октябрем народа, получив мощный импульс, вдруг так неожиданно и щедро подарила казахской литературе и искусству целую плеяду поистине великих артистов и писателей. Кто из нас с благодарностью не вспоминает сейчас славные имена Сейфуллина, Майлина, Джансугурова, Ауэзова, Муканова, которые еще в первые годы Советской власти за столь короткое время перед взором изумленного мира подняли нашу литературу на высокий профессиональный уровень, предопределяя тем самым на много и много лет вперед самую счастливую высоту нравственных притязаний национального сознания. Они были новаторами, и от них, по существу, и началась новая эпоха возрожденной казахской литературы. Должен сказать, что они, решительно введя до них отсутствовавшие литературные жанры, не просто обогатили их новыми формами, стилевыми особенностями, а, самое главное и основное, сумели создать свои художественные миры. Благодаря им вот уже более полувека прочнр живут в нашем сознании целые царства, щедро наделенные яркими и колоритными образами, интересными типами литературные мифы Сейфуллина, Майлина, Джансугурова, литературные миры Ауэзова и Муканова.

Ауэзов и Муканов жили и работали до конца своих дней, находясь как бы под одной крышей. Чего, скрывать, при их жизни вся непомерная тяжелая ноша и основная забота, связанная с развитием литературы, легла на могучие плечи этих двух титанов, и они вдвоем достойно несли честь и славу всей казахской литературы. Если Ауэзов воссоздавал нарастающую напряженную духовность через сплетения мысли и чувства, то Муканов сумел создать это же напряжение во всех своих произведениях через мудрость и щедрость своего поистине народного таланта, точнее говоря, путем неослабевающего напряжения, сплетением исключительно острых ситуаций, нагнетанием нарастающего драматического сюжета.