В темной комнате?..

Когда Тиллис засыпал, он не гасил свет.

Мэр неуклюже сел в кровати – ему мешало плотно накрученное одеяло. Он высвободил руки и потянулся влево, нащупывая выключатель ночника. Нажал – ничего. Свет не загорелся.

Потом он вспомнил. Он смотрел телевизор, когда засыпал, – снова показывали сериал «Полевой госпиталь».

Отключили свет. Должно быть, отключили свет. Тиллис пошарил на ночном столике, нашел свои очки и надел их. Теперь у темноты появились оттенки; он смог разглядеть свой комод, письменный стол, тумбу для документов. В комнате не было ничего необычного, ничего, чему в ней не следовало быть, никаких непонятных теней или объектов. И все же он нервничал.

Казалось, кто-то был в комнате вместе с ним. Или что-то.

Его пальцы нащупали сквозь пижаму серебряное распятие, висевшее на цепочке у него на шее. Прикоснувшись к нему, Тиллис почувствовал себя увереннее, но ощущение, что он в комнате не один, не прошло. Он полностью выбрался из-под одеяла и опустил ноги на пол.

Холодный сквознячок дул на его босые ступни из-под кровати.

Инстинктивно, не раздумывая, он отпрыгнул от кровати и бросился к ванной, но замер, схватившись руками за дверной косяк.

Что-то двигалось в ванной, отражаясь в зеркале.

Вампир!

Монстр маячил перед ним в сумраке. Он был высок; его аристократичная внешность напоминала европейскую. При жизни он был внушительной фигурой; умерев же, стал ужасен. Его бледная кожа была голубовато-белой, как у трупа, от него исходил могильный холод. На бесстрастном лице не было никакого выражения, только красные глаза светились ненасытным голодом, да в приоткрытом рту блестели белые клыки.

Мэр хотел бежать, но не мог; хотел закричать, но и это у него не вышло.

Вампир улыбнулся. Кровь виднелась на его деснах и в промежутках между зубами.

Нет! Мэр запутался в своей пижаме, наконец распахнул ее и выставил вперед зажатое в кулаке распятие. Вампир хихикнул – это был злобный, нечеловеческий звук, выражавший скорее презрение, а не веселье – и выхватил распятие из пальцев мэра. Кожа Тиллиса горела там, где ее коснулся монстр, будто к ней приложили раскаленное железо; он видел, как бледный кулак сжался и растер серебряное распятие в порошок, сыпавшийся на пол из длинных и тонких пальцев вампира.

Боль пробудила мэра, помогла ему выйти из вызванного шоком ступора, и он быстро попятился назад из ванной. Используя свой единственный шанс, зная, что это его последняя надежда, повернулся спиной к вампиру и побежал от него прочь по коридору. Он добежал до входной двери, мчась изо всех сил; его сердце болело и было готово выскочить из груди. Возясь с дверным замком, обернулся и увидел, как вампир плавно и без всяких усилий скользит в его направлении. Монстр ухмылялся, его клыки блестели в слабом лунном свете, проникавшем в дом через открытые двери гостевых спален.

Дверь была заперта, и мэр отчаянно пытался повернуть ключ и отпереть замок, но его вспотевшие пальцы соскальзывали.

А потом огромная холодная рука схватила его сверху за голову, обхватив ее, как баскетбольный мяч, и повернула к себе. Он глядел в самые древние и самые злобные глаза, которые когда-либо видел, а потом его голову наклонили и оголили шею…

Тиллис чувствовал, как умирает, и это было совсем не так, как он это себе представлял. Не было никакой умиротворенности или погружения в приятный сон. Была острая боль, когда вампир прокусил плоть и полилась кровь; потом вампир укусил его еще сильнее и глубже, пронзил вену и впился в мышцы. Началась агония, все тело извивалось и горело, будто его внутренности выжигали кислотой. Мучительные болевые спазмы возникли в разных частях тела, даже в тех, которые мэр раньше никогда не чувствовал: в селезенке, в аппендиксе, в печени. Он бы скорчился от такой боли, но рука вампира все еще тянула его вверх. Он почувствовал, как раскрылись его мочевой пузырь и прямая кишка, но ничего не изверглось из тела мэра: он понял, что все его жизненные соки будут высосаны через отверстие на шее.

Его последняя мысль была на удивление неэгоистичной. Я надеюсь, они кремируют мое тело; я надеюсь, они не дадут мне вернуться.

Было не просто прохладно, а по-настоящему холодно, и Джанин пожалела, что не взяла куртку. Ее дыхание исходило паром. Она спрятала ладони под мышки, чтобы хоть как-то согреть их, пока быстро шла по открытому пространству между зданиями. Сегодня было тихо: ни кошачьих драк, ни воя собак, ни пения птиц; не слышно было даже шорохов ночных насекомых и ящериц. Не было вообще никаких звуков природы – только приглушенный ритмичный рокот посудомоечных машин в кухнях и бульканье бойлеров на крышах, да из комнат иногда доносились людские голоса и неестественные, бесцветные звуки телевизоров.

Джанин не нравилось ходить одной по ранчо с тех пор, как убили Терри Клиффорда, но начиналось межсезонье, она работала по две смены и знала, что если станет отказываться или жаловаться, то ей урежут рабочие часы. Или хуже того. Холлис, похоже, сбрендил и теперь наказывал всех, кто, как ему казалось, верил в существование вампиров.

Вампиры.

Она посмотрела на прямоугольное строение в северном конце ранчо, это была конюшня. Джанин пошла быстрее.

И тут погас свет.

Сначала у главного здания, потом у бассейна, потом в гостевых домиках. Редкие лампы вдоль дорожек тоже выключились. Теперь Джанин не видела буквально ничего и была вынуждена идти медленнее, выщупывая ногами бетонную дорожку. Ей хотелось бежать, но она боялась, что споткнется и упадет, а девушке этого совсем не хотелось.