Джон повернулся к ней, и Сью увидела красные следы крови на его груди, щеках, подбородке; кровь была также на его губах и ноздрях.

– Что ты делаешь? – Сью была шокирована и с испугом смотрела на брата, чувствуя унизительный стыд. Он под влиянием.

Джон ухмыльнулся, и она увидела, что его зубы и язык красные.

– Мне нравится твоя кровь, – сказал он.

Девушка скривилась, испытывая отвращение. У слюны во рту появился тошнотный привкус, и ее чуть не вырвало.

Джон взял гигиеническую прокладку, прижал ее ко рту и к носу, как маску хирурга, и глубоко вдохнул. И повернулся к ней, улыбаясь.

– Я чувствую тебя в этой крови, – сказал он. – Я чувствую запах твоей зрелой киски.

Сью попятилась.

– Я скажу все отцу. Я скажу бабушке.

– Тебя когда-нибудь трахали? Я могу сделать это с тобой, если ты меня пустишь сегодня в свою постель.

Сью обернулась и бросилась прочь по коридору.

– Отец, – позвала она. – Отец!

Позади из ее комнаты послышался звук разбитого стекла. Сью остановилась. Родители и бабушка уже вышли из своих комнат; ее отец завязывал пояс купального халата, а мама и бабушка бежали по коридору, приподняв подолы своих ночных рубашек.

Сью поспешила в свою комнату и добралась до нее одновременно с отцом.

Джон разбил оконное стекло и теперь пытался вынуть осколки, еще остававшиеся в оконной раме. Кровь потоками текла по его рукам, а оставшиеся в раме стеклянные иглы выглядели как элементы проекта поп-арта, обрызганные каплями и капельками крови.

Отец обогнал ее, вбежал в комнату, схватил Джона за плечи и повернул его спиной к окну. Послышался отвратительный влажный шлепок – это юноша ударил окровавленной ладонью отца по лицу.

А потом в комнату вошла бабушка. Она подняла вверх руки и начала петь на каком-то странном, не знакомом Сью диалекте.

Ее песнопения сразу оказали воздействие на Джона. Он опустил вниз руки, напряженные мышцы расслабилась, агрессия исчезла. Сью посмотрела на мать, которая, как и она сама, не понимала, что происходит. Ее бабушка была ведьмой? А если нет, что это было?

Джон захлопал ресницами, потом его глаза закрылись, тело обмякло. Сью прислушивалась к словам, которые тихо напевала бабушка, и ей показалось, что она расслышала китайские слова «зло» и «мать». Но вот Джон упал на руки отцу, и бабушка сразу замолчала.

– Отведите его в ванную, – сказала она. – Я обработаю его раны.

– С ним все будет хорошо? – встревоженно спросила мать.

– Все будет хорошо. Он проспит день, а потом проснется как ни в чем не бывало.

Мать поспешила к отцу, чтобы помочь ему с Джоном.

– Ты можешь сделать так же с капху гирнгси? – спросила Сью. – Поговорить с ним и усыпить его?

Бабушка улыбнулась.

– Я и хотела бы, но не смогу.

– Сью, – сказал отец, протискиваясь мимо нее с истекающим кровью Джоном на руках, – ты будешь сегодня спать в нашей комнате.

– Нет, – твердо сказала бабушка. – Она будет спать со мной.

Сью оставалась в спальне, когда родители и бабушка прошли мимо нее в коридор и внесли Джона в ванную. Она стояла у разбитого окна – холодный ветерок развевал ее волосы – и смотрела, не мигая, в ночную тьму.

Пастор Уиллер стоял на коленях в пустой церкви и молился, его локти покоились на мягком животе Билла Коуви. Старый хрен умер счастливо, добровольно; и хотя он надеялся, что будет допущен в Царствие Небесное, этого не произойдет. О нет. Уиллер теперь это точно знал.

Место на Небесах было только для сорока, и Иисус спустился на землю, чтобы лично отобрать эти четыре десятка. Он не только отделял зерна от плевел, но и хорошее зерно от плохого.

Издалека Уиллер услышал приглушенный стук молотков.

Завтра.

Второе Пришествие будет завтра.

Электрический импульс пробежал по его телу, и пенис Уиллера затвердел. Теперь уже недолго.

Пастор закрыл глаза. Ему почему-то вспомнился стишок:

Он сильнее сжал руки, готовясь к прощанию с Коуви.

– Аминь.

Пастор открыл глаза и расцепил руки. Потом прижал пальцы к нагому телу Коуви, ощупал его холодный раздутый живот, покрытую седыми волосами грудь. У пастора пересохло во рту; он знал, чего хочет от него Иисус.

Он сделал глубокий вдох, наклонился, укусил Коуви в шею, и когда натекла лужица холодной крови, начал слизывать ее.

Мэру Тиллису было холодно. Засыпая, он, как мумия, завернулся в одеяло, чтобы каждый миллиметр его тела был закрыт, но холодный воздух проник внутрь его кокона, несмотря на все усилия, и теперь он дрожал; в темной комнате был виден пар от его дыхания.