Случилось так, что я оказалась права. Но ведь так легко можно было ошибиться!

Ликуя, я написала матушке и рассказала ей о том, сколько пятен появилось у моего мужа после прививки. Я рассказала ей также и о тетушках.

«Мне запрещают приходить к ним. Как ужасно, что им так быстро пришлось заплатить за ту великую жертву, которую они принесли!»

Мне хотелось навестить Аделаиду, Виктори и Софи, чтобы сказать им, как я восхищаюсь их самоотверженным поступком. Но я должна была подчиняться приказу и держаться подальше от источника инфекции.

В течение этих дней наша популярность выросла. Народ так ненавидел Людовика XV, что полюбил моего мужа просто потому, что это был другой человек. Людям нравились его молодость, его дружеское обращение с ними и его простота. Луи заказал восемь костюмов из грубой шерстяной ткани, и это обсуждали по всему Парижу. Не из шелка, парчи или бархата, а из грубой шерстяной ткани! Для моего мужа быть королем значило служить своему народу, а не заставлять его восхищаться собой. Как говорили, с народом он чувствовал себя более непринужденно, чем со знатью. Однажды, когда мы еще были в Шуази, Луи пошел прогуляться в одиночестве. Когда он возвращался, я и мои невестки встретили его в парке. Мы сели на скамейку и принялись есть землянику. Люди подходили, чтобы посмотреть на нас, и мы улыбались им. Они были в восторге. Позже мне сказали, что наша компания представляла собой совершенно очаровательную картину.

Иногда мы прогуливались рука об руку по аллеям Шуази. Люди много говорили о нас, отмечая, что приятно видеть такую картину семейного счастья. Как же сильно отличался король, который мог наслаждаться самыми простыми удовольствиями, от короля, который пренебрегал своей женой и не любил никого, кроме своих любовниц!

Я решила, что, поскольку тетушки были больны оспой, нам следует покинуть Шуази и направиться в Ла-Мюэтт. Конечно, я была счастлива жить поближе к Парижу. Тысячи людей вышли на улицу, чтобы посмотреть на наше прибытие. Нам пришлось выйти на балкон, улыбаться и кланяться им. Во время правления нашего дедушки ворота Булонского леса были закрыты, но мой муж приказал открыть их, чтобы люди могли гулять по лесу где захотят. Это привело их в восторг. Они приходили к замку очень рано — в шесть часов утра — в надежде хотя бы мельком увидеть нас. Поскольку Луи больше всего любил доставлять радость своему народу, а я обожала, когда мной восхищались, то все были счастливы.

Луи ходил среди людей без охраны, без всяких церемоний и пешком. Однажды он вышел погулять, а я поехала кататься верхом. Я как раз выезжала из замка, когда он возвращался. Увидев мужа, я спешилась, отдала лошадь одному из стражников и побежала приветствовать его.

Люди молча стояли, глядя на нас. Луи обнял и поцеловал меня в обе щеки.

Приветственные крики были оглушительными. Некоторые из Женщин даже вытирали слезы. Было очень легко вызвать у них волнение. Луи взял меня за руку, и мы пошли обратно к замку. Люди шли следом за нами. Когда мы вернулись в замок, нам пришлось выйти на балкон. Толпа продолжала вызывать нас и не хотела отпускать.

— Да здравствуют король и королева! Да здравствуют Людовик Желанный и наша прекрасная королева!

Все было так чудесно! Мы с Луи держались за руки и целовались, а я посылала людям воздушные поцелуи.

Это был очень счастливый день. Разумеется, о каждом подобном инциденте сообщали моей матушке.

Казалось, она наконец-то была довольна. Матушка писала мне:

«Я не могу выразить, какую радость и удовлетворение я испытала, когда узнала… Королю — двадцать лет, королеве — девятнадцать, и при этом они действуют с гуманностью, щедростью и благоразумием! Помни, что религия и мораль необходимы для того, чтобы получить Божье благословение и сохранить любовь своего народа. Я молю Господа, чтобы он не оставил вас своей милостью ради блага вашего народа, ради блага вашей семьи и твоей матери, которой ты дала новые надежды. Как я люблю французов! Какая живость есть у этой нации, какая сила чувств!»

И, что характерно для нее, она прибавила:

«Желательно только, чтобы у них было больше постоянства и меньше легкомыслия. Но этих счастливых изменений можно достичь только путем исправления их нравственности».

Как обычно, она была права. Несомненно, это был самый непостоянный народ на свете.

Естественно, первое, что я сделала, став королевой Франции, — это избавилась от надоедливой мадам Этикет. Наверное, свобода действий одурманила меня. Я решила сделать все, что в моих силах, чтобы посмеяться над их глупым этикетом. Конечно, будучи королевой, я могла задавать тон при дворе. Народ обожал меня. Мне было известно, что все молодые придворные с нетерпением ожидали, что вот-вот наступит чудесное время. Смех, который мне удавалось с такой легкостью вызывать, звучал в моих ушах как музыка. Меня утомляли все эти старые дамы. Я хотела иметь друзей молодых и веселых, как я сама.

Я говорила множество глупостей.

Люди старше тридцати лет уже казались мне очень старыми.

— Не могу понять, — легкомысленно говорила я, — как это люди в таком возрасте могут являться ко двору?!

Все мои знакомые дамы поощряли меня. Они смеялись от всего сердца, что бы я ни говорила. Я терпеть не могла принимать старых дам, которые приходили выразить мне свое соболезнование. Как отвратительно они выглядели! Прикрывшись веером, мы перешептывались с принцессой де Ламбаль, обсуждая этих столетних, как мы их называли, старух, пришедших навестить меня. Они были похожи на ворон в своих простых платьях, носили черные чулки, черные перчатки и чепцы, как у монахинь. Даже их веера были из черного крепа. Мы же с де Ламбаль хихикали, пытаясь скрыть наши юные глупые лица за веерами.

Как-то раз я вместе с моими фрейлинами ждала, чтобы принять этих пожилых дам. Мне было слышно, как молодая маркиза де Клармон-Тоннерр хихикала позади меня. Она была веселым маленьким созданием и нравилась мне, потому что всегда охотно смеялась.

Я слышала, как это ветреное создание говорило, что ей надоело смотреть на столетних старух и поэтому она будет сидеть на полу. Никто не узнает об этом, потому что платье ее величества и платья дам, стоящих в первом ряду, скроют ее.

Но она не удовлетворилась только словами. Как раз когда самая черная из всех черных ворон кланялась, стоя передо мной, я увидела, как юная маркиза выглядывает из-за моего кринолина, и не смогла, как ни старалась, оставаться невозмутимой, хотя и поспешила поднести веер к губам. Но этот мой жест был замечен. Я видела, какие взгляды были при этом у старых принцесс и графинь.