Стояла сильная жара. Мы не могли помыться или сменить одежду. На всем протяжении нашего пути вокруг нас были эти орущие дикари. Я не могу назвать их людьми. Казалось, что всякое подобие человеческой доброты и гордости покинуло их. Они бросали нам в лицо оскорбления, и главным образом — мне. Я была козлом отпущения, к чему уже успела привыкнуть.

— A bas Antoinette! Antoinette a la lanterne! [146] — пронзительно кричали они.

Ну что же, очень хорошо, думала я, только скорее, скорее! Скорее я буду счастлива пойти на это, чем переносить жизнь при таких обстоятельствах. Только позвольте моим детям свободно уехать! Пусть они живут жизнью обычных дворян… И позвольте мне умереть, если это именно то, чего вы ходите!

Охранять нас приставили двух человек из Национальной Ассамблеи — Петиона и Барнава. Полагаю, это были неплохие люди. Теперь я точно знаю, что они действительно были такими. Была большая разница между чернью и теми людьми, которые верили, что революция должна произойти ради блага Франции и чье кредо выражалось в словах «свобода», «равенство» и «братство». Они были готовы выторговать эти права за столом переговоров, и Луи был бы счастлив дать им то, чего они желали. Такие люди, как эти, были очень далеки от тех животных, которые там, снаружи, выкрикивали в наш адрес непристойности, которые требовали наши головы… и другие части наших тел, которые жаждали крови, которые смеялись с демонической радостью при мысли о том, что прольют ее. О да, это были совсем другие люди. Они говорили с нами, как они полагали, благоразумно. Они говорили нам, что мы всего лишь обычные люди и не заслуживаем привилегий только потому, что с рождения принадлежали не к тому общественному слою, что они. Король слушал их серьезно и был склонен согласиться с ними. Они говорили о революции, о том, чего они желали от жизни, и о неравенстве в этой жизни. Было бы неразумно предполагать, что народ будет бесконечно жить в нужде, в то время как определенный общественный слой будет тратить на одно платье такую сумму, которая обеспечила бы целой семье питание на год.

Дофин полюбил этих двоих, а они — его. На пуговицах их мундиров он прочитал слова: «Vivre libre ou mourir» [147] .

— Вы будете жить свободными или умрете? — спросил он их серьезно.

И они заверили его, что так и будет.

Я чувствовала, что Элизабет и мадам де Турзель были на пределе, и понимала, что именно я должна удержать их в нормальном состоянии. Мой способ достичь этого заключался в том, что я пыталась изображать надменное безразличие. Это не нравилось толпе, однако внушало им некоторое уважение к нам. Когда нас вынуждали поднимать шторы кареты, то Барнав и Петион заявляли, что нам лучше сделать это, чтобы не провоцировать неистовство толпы. Нас то и дело заставляли поднимать шторы, и тогда я сидела, глядя прямо вперед. Люди подходили к окнам и выкрикивали в мой адрес непристойности, а я смотрела прямо перед собой, словно их вовсе не было.

— Проститутка! — кричали они.

Я, казалось, не слышала их. Они насмехались надо мной, но все же это оказывало на них определенное действие.

Нам в карету приносили еду. Люди кричали, что хотят посмотреть, как мы едим.

Элизабет была испугана и считала, что мы должны поднимать шторы, когда толпа требовала этого. Однако я отказывалась выполнять эти требования.

— Мы должны сохранить нашу гордость! — говорила я ей.

— Мадам, они разнесут карету на куски! — говорил Барнав.

Но я знала, что поднимать шторы значило унижать себя, и отказывалась делать это. Я поднимала их только тогда, когда мне нужно было выбросить косточки от цыпленка. Я швыряла их прямо в толпу, словно все эти люди вовсе не существовали для меня.

Из двоих наших сопровождающих Петион был более жестоким. Я обнаружила, что Барнав восхищался мной, моей манерой обращения с толпой. Я заметила, что его представления о нас изменились. Он думал, что высокомерные аристократы не похожи на другие человеческие существа. Я заметила, каким изумленным он казался, когда я говорила с Элизабет и называла ее «маленькой сестричкой», а она, обращаясь к королю, говорила «братец». Этих людей удивляло то, как мы разговаривали с детьми. Большое впечатление на них произвела та очевидная любовь, которую испытывали друг к другу я и моя семья.

Должно быть, они годами черпали сведения из этих абсурдных скандальных газетенок, циркулировавших в столице. Они думали, что я представляю собой нечто вроде чудовища, не способного ни на какие нежные чувства, — словно какая-нибудь Мессалина или Катерина де Медичи.

Вначале Петион нагло пытался заговорить с нами об Акселе. О наших отношениях ходило множество слухов.

— Мы знаем, что ваша семья выехала из Тюильри в обычном фиакре, которым управлял мужчина, швед по национальности, — сказал он.

Я была в ужасе. Значит, они знали, что нас вез Аксель!

— Мы хотели бы, чтобы вы назвали нам имя этого шведа! — продолжал Петион.

По блеску в его глазах я поняла, что ему доставляло удовольствие говорить о моем любовнике в присутствии моего мужа.

— Неужели вы думаете, что я могу знать имя кучера наемной кареты? — презрительно спросила я.

Надменный взгляд, который я бросила на него, настолько покорил его, что он больше не пытался направить разговор на эту тему.

Петион был глуп. Когда Элизабет, сидевшая рядом с ним, засыпала, ее голова падала на его плечо. Тогда он сидел неподвижно, и по его самонадеянному виду я догадывалась, что он воображал, что она делала это намеренно. Что же касается Барнава, то его манеры по отношению ко мне с каждым часом становились все более почтительными. Думаю, если бы у нас была возможность, нам удалось бы сделать так, чтобы эти люди отвернулись от своих революционных идей и сделались нашими верноподданными слугами.

Это были самые светлые моменты того кошмарного путешествия. Оно и сейчас все еще со мной. Он до сих пор часто является мне во всем своем ужасе.

Мы были измученные, грязные, непричесанные. Жара казалась более невыносимой, чем когда-либо. Толпа становилась все более плотной и враждебной.

Когда кто-то в толпе крикнул «Да здравствует король!», люди набросились на него и перерезали ему горло. Я увидела кровь прежде, чем смогла отвести взгляд.

Это был Париж — тот же самый город, в котором мне когда-то сказали, что двести тысяч его жителей влюблены в меня. Казалось, что с тех пор прошла уже целая жизнь.