Паром
вернуться

Искандер Фазиль Абдулович
Шрифт:

Разговор с генералом Н.

Памяти А. Твардовского

Седой и смуглый генерал. Весь в орденах, как в латах. На клубной сцене вспоминал Свой путь, друзей крылатых. Неповторимы времена Мальчишеских идиллий. Неповторимы имена. Которые любили… Горел великий ореол, Мы верили с друзьями, Что круглосуточно орел Парит под облаками. Спасать на льдине четверых Рвались в любой квартире. Но гибли тысячи других Во глубине Сибири. Быть может, зная эту боль. Но и помочь не в силе. Вы, как поэты в алкоголь, В рекорды уходили. Той темы не коснусь пером Попутно и поспешно. Я не о том, я не о том. Хоть и о том, конечно. Но вы сказали под конец: — Когда б не время, верьте. Пахал бы землю, как отец Ее пахал до смерти. Подумать только — генерал! Нет, генерал не пахарь. Зал эту шутку принимал И, принимая, ахал. Зал аплодировал еще, Он знать давал, ликуя. Что понимает хорошо Дистанцию такую. С грехом и горем пополам Тот самодержец умер. Но прокатился по рядам Его державный юмор. Я понимаю, генерал. Не та, не та эпоха. Но ведь и Лев Толстой пахал, А разве это плохо? При громкой славе на виду. Простите откровенье. Откуда к черному труду Негласное презренье? Не дай мне Бог надеть узду Угрюмого урода. Но если каждому звезду — Не хватит небосвода. Пускай иной трудом долез, Свою звезду нащупал. Его, качая, до небес Бросать опять же глупо. Не в том, что, вырвавшись из тьмы. Чего-то достигаем, А дело в том, что вы и мы Россию постигаем. Но силу права между тем Мы путали с мандатом… «Кто был ничем, тот станет всем…» И даже депутатом? Да я и сам не доверял Случайным тем приметам. Нет, не придирка, генерал. Ах, если б только в этом… Меня тревожит юный зал, И если я запальчив, Прошу прощенья, генерал. Но ведь и я не мальчик.

Летучая мышь

Устав от первобытных странствий Под сводами вечерних крыш. Вне времени, хотя в пространстве. Летучая трепещет мышь. Как будто бы под мирным кровом. Тишайший нанеся визит, В своем плаще средневековом Вдруг появился иезуит. И вот мгновенье невесомо. Как серый маленький дракон. Кружит, принюхиваясь к дому: Что в доме думают на сон? Так порождает суеверье Ее неслышимый полет Не тем, что выродились перья, А тем, что птица не поет. Она колышется над нами, Прильнув к открытому окну, Пастообразными крылами Прядет гнилую тишину. Толчется птица и не птица, Кружит, безмолвие храня, И вдруг на светлое садится. Но светлого боится дня. И этот облик полуптичий Висит, неясностью страша. Но с адским символом двуличья Не соглашается душа. Добычи вечная дележка Под сводами пещер и крыш… Сова — летающая кошка — Летучую кромсает мышь!

Опоздавшие к пиру

Опоздавшие к пиру Пьют с расчетом, умно. Веселятся не с жиру. Им другое дано. Захмелевшие гости, Кверху лица задрав, Как бы с радостной злостью Ошарашили: — Штраф! Отшутиться потуги: Значит, снова штрафник? Улыбаются други: Ты все тот же, шутник. Значит, снова на пушку? Значит, радуйся, цел? Он гостей и пирушку Трезво взял на прицел. Пиджаки или фраки — Не понять ни черта. Поутихли вояки — Только дым изо рта. И женились, поди-ка, Поубавился пыл. Только бывший заика Заикаться забыл. Обивали ладоши, Поднимали бокал… Постаревший святоша Алкоголиком стал. И страшнее, чем маски (На бюро! На парад!) — Лица в желтой замазке. Восковые подряд. Опоздавшие к пиру Пьют с расчетом, умно. Веселятся не с жиру. Им другое дано. Недовольны, не в жилу (Закуси! Сулугун!) Он берег свою силу. Как дыханье бегун. Он берег. А не слишком? Сжал мучительно рот: — Эту горечь, братишка. Что-то хмель не берет. Я кайлом и лопатой Двадцать лет продолбил, Я последний ходатай Магаданских могил. Значит, кончено? Крышка! Променяли на снедь! Эту горечь, братишка… — Пред-ла-га-ется петь! Словно обухом в темя Этот радостный крик. То ли рухнуло время, То ли треснул ледник. То ли в панике урки: Наше дело — хана! То ли в радость придурки: — Помянем пахана! От напитков ударных Зашатались миры От снегов заполярных До родимой дыры. Как рубаху с размаху, Баянист рвет меха. Разрывай хоть до паху — Не замоешь греха. Гости пьяны в дымину. Именинника дичь. Продымили домину, Хоть пожарников кличь. Этот прямо из глотки К умывалке прирос. Как на тонущей лодке Захлебнулся насос. Разъезжаются гости. В зверобойных мехах. Отработаны кости. Как на бойне в цехах. А хозяйка устала. Обескрыленный взгляд. — Вы с вокзала? — С вокзала. Надо ж, как говорят. Столько лет и событий… — Да, такие дела… — Ради бога, звоните, Мне еще со стола… В мутный час предрассветный, Среди страшных утрат. Что ему этот бедный Грустной женщины взгляд? Он уходит куда-то. Лагерей старожил. Одинокий ходатай Магаданских могил. Он уходит… Россия… Скрип шагов. Тишина. Словно после Батыя, Спит вповалку страна.

Германия (1934)

Орало радио на площадях, глашатай двадцатого века. У входа в рай стоял морфинист под вывескою «Аптека». Гипнотизеры средней руки на государственной службе. Читали доклады штурмовики о христианской дружбе. И равно летели потом под откос, слушая мерные звуки, И те, кого усыпил гипноз, и те, кто спали от скуки. А скука такая царила в стране, такое затменье рассудка, Что если шутка могла развлечь — только кровавая шутка Молчали надгробья усопших домов, молчали могилы и морги. И сын пошел доносить на отца, немея в холодном восторге. Орало радио на площадях, глашатай двадцатого века. Пока не осталось среди людей ни одного человека. А дни проходили своей чередой, земля по орбите вращалась, Но совесть, потерянная страной, больше не возвращалась.

Двое

Потрескивали по ночам цикады В сухом смолистом древнем сосняке. Они звучали странно, как цитаты Из книги вечности на мертвом языке. А тело юное дневным палящим жаром Бестрепетно дышало в простоте, Светящееся в темноте загаром, Остыть не успевало в темноте. И день вставал, как счастье, неподвижен. Чтоб тут же лечь в горячие пески. Под сосняком веснушчатым и рыжим Баркасы драили ночные рыбаки. Пыталась петь, слегка перевирала Мелодии полузабытой вязь. Ладонями песок перебирала. Стекала струйка, мягко золотясь. Такие же волна перетирала Песчинки у оранжевой косы. Ладонями песок перебирала. Текли и таяли песочные часы. Как струйка этого песка во власти Судьбы, по-своему сверяющей весы. Не понимали двое, что у счастья Такие же песочные часы. Не понимали двое. Но в наклоне Ее руки сквозила эта связь… Безвольно и безоблачно с ладони Стекала струйка, слабо золотясь.

Прощание с осенью

Последние осенние деньки. Над морем стелются прощальные дымки. У солнца над водой прощальный взгляд. А люди медлят и прощаться не хотят. Но солнце говорит: «Пора, прошу. Я вам еще с дороги напишу». В последний раз коричневый навар Вам в чашечки сливает кофевар. Медлительный в природе перелом. В последний раз работая веслом, Рыбак прощальную оглядывает ширь. Слепа судьба, но леска — поводырь. Клюет лобан! Вот тяжелеет снасть. Почуяв над собой чужую власть, Он гневно рвет тугую тетиву, С крючком во рту ныряет в синеву. Он будет плавать в темной глубине С железным привкусом свободы на губе. Закуривает медленно рыбак И долго смотрит на воду, чудак. Над морем зыблется голубоватый пар. Он кровью слушает лучей нежаркий жар… Перебирает прошлое в уме… Но что это под банкой на корме? Он шпильку ржавую — как этот день далек! Из-под ребра шпангоута извлек. И запах водорослей вдруг ударил в нос, Тяжелый, острый, тянущий взасос… Он думает: «Она стояла здесь. Железный привкус у свободы есть». А голос с пристани летит во все концы. Как бы приказ для всех: — Отдать концы!..

В зоопарке

В зоопарке узнал я, не в школе. Умирают фламинго в неволе. У директора вечно волынка: Нарушается план по фламинго. Умирают без шума, без жалоб… Что ей, птице, на ножке стояла б… В теплоте электрической грелки Подаются лягушки в тарелке. А по стенам от края до края Виды все африканского рая. Виды разные и пампасы, Травы красные, как лампасы. Над фламинго кричат попугаи. Колорит создавать помогая. Жизнь прекрасна. Одна лишь заминка: Умирают в неволе фламинго.

На катке

Чуть усталых от побежек По живому хрусталю Обожаю конькобежек. Конькобежцев не люблю. Только в девичьей натуре Эти гибкие круги. Удлиненные фигуры. Удлиненные шаги. В струях музыки и света Мчатся музыкой двойной Разноцветные планеты По орбите ледяной. Полюсов соединенье, Искры сыплются вразлет! Жар подспудного горенья Тянет девушек на лед. Что не скажется словами. Ни в какие времена, Пишут девушки ногами Вековые письмена. Я однажды расшифрую Борозду за бороздой, Как пластинку ледяную, Круг арены ледяной. Юной женственности сила Силы пробует не зря! Слишком долго тормозила Слишком вязкая земля… И покуда боги дремлют, Амазонки сквозь века Горячат и гонят землю Острой шпорою конька.