Паром
вернуться

Искандер Фазиль Абдулович
Шрифт:

В Сванетии

Никогда не позабуду Этот сванский хуторок. Он возник подобно чуду Среди каменных дорог. Здесь эпоха на эпоху Навалилась впопыхах, Здесь российскую картоху Сван сажает на полях. Край форели и фазана В пене с головы до пят. Во дворе любого свана Свой домашний водопад. Глядя в пропасти с уклона, Можно сдуру, невпопад. Дьяволу по телефону Позвонить в ближайший ад. Над дорогой в диком крене Хищно замерла скала. На лугу схлестнулись тени Самолета и орла. Океан травы и света Вчетвером проходим вброд. …Домик сванского поэта. Стой! Хозяин у ворот. Вмиг откуда-то из чащи Доставляет мальчуган Два ведра воды кипящей — Злой, пузырчатый нарзан. Ощущают, словно голод. Жаждой выжженные рты Сладостно томящий холод. Холод цинка и воды. Напились. Глядим на башни, Влажный пот стирая с лиц. Это сванский день вчерашний Смотрит из кривых бойниц. Вот он, дух средневековья. Романтические сны. Гордой кровью, бедной кровью Эти камни скреплены. А хозяин — дело чести — Шуткой потчует друзей. Сдав оружье кровной мести В исторический музей. Здесь оружьем не бряцают, Вместо вражьих черепов Вдоль стены ряды мерцают Турьих выгнутых рогов. Развалившись на кушетке, Выбираем тамаду, Стол ломится, словно ветка У садовника в саду. Сколько лиц! Восток и Запад Льнут к хозяйскому теплу. Запах трав и дружбы запах Лучшей из приправ к столу. Поднимая тост за дружбу. Как венчальную свечу. Чокнуться хочу я с Ушбой, С Ушбой чокнуться хочу! Потому что чище дружбы Ничего не знали мы. Потому что выше Ушбы Только Ушба, черт возьми! Между тем на пир из сада На слова мои в окно Ломится горы громада Вместе с небом заодно. Кончил я. Свежеет воздух. Зябко зыблется туман. Светляки, а может, звезды. Гаснут, падая в стакан.

Абхазская осень

Дай бог такой вам осени, друзья! Початки кукурузные грызя. Мы у огня сидим. Ленивый дым. Закручиваясь, лезет в дымоход, И, глядя на огонь, колдует кот. Дрова трещат, и сыплются у ног. Как с наковальни, яростные брызги. Замызганный, широкобокий, низкий, К огню придвинут черный чугунок. Мы слушаем, как в чугунке торопко. Уютно хлюпает пахучая похлебка. Золотозубая горою кукуруза Навалена почти до потолка, И наша кухня светится от груза Початков, бронзовеющих слегка. А тыквы уродились — черт-те что! Таких, наверно, не видал никто: Как будто сгрудились кабаньи туши. Сюда на кухню забредя от стужи. Они лежат вповалку на полу. Глядишь — вот-вот захрюкают в углу И прежде чем варить их над огнем, Те тыквы разрубают колуном. Нанизанные на сырой шпагат. На гвоздике у закопченной дверцы. Как ленты пулеметные, висят Три связки перца. Вот, до поры всю силу свою пряча. Блестит в графине розовая чача. А только рюмку опрокинешь в рот — Ударит в грудь. Дыханье оборвет. И на секунду горла поперек Стоит, как раскаленный уголек. Над медленным огнем сидим. Глядим. Желтеет пламя. Голубеет дым. Мы не спешим. Мы пьем за чаркой чарку, Как мед густую, сладкую мачарку. Вдруг — настежь дверь. И прямо из тумана Им хоть по снегу бегать босиком — Ребята входят. Ведрами каштаны Несут с собой. И следом — ветер в дом. Сейчас в лесу во всей осенней мощи Багряные каштановые рощи. …Огонь поленья лижет, языкат, А в кухне запахам от запахов тесно. Вином попахивает поздний виноград, И виноградом — раннее вино.

Дедушкин дом

Да пребудут прибыток и сила В том крестьянском дому до конца. Его крыша меня приютила. Не от неба — от бед оградила. Без него моего нет лица. Славлю балки его и стропила, Как железо, тяжелый каштан. Червоточиной время точило Его стены. Войною когтило Душу дома, Да выжил чудила, Хлебосол, балагур, великан! Так пускай же огонь веселится, Освещая могучие лица Молчаливых, усталых мужчин. Приспущены женщин ресницы. Веретена кружат. Золотится Старый дедовский добрый камин. Дым очажий во мне и поныне. Он со мной. Он в крови у меня. Обжитой, горьковатый и синий. …Дом стоял на широкой хребтине. Как седло на спине у коня. Двор округлый, подобие чаши. Алычою да сливой обсажен. Под орешней раскидиста тень. Мытый ливнями череп лошажий. Он на кол на плетневый насажен, Нахлобучен, надет набекрень. Неба мало столетнему грабу. Тянет яблоня мшистую лапу, Ядра яблок бодают балкон. По накрапу узнай, по накрапу. И на щелканье и на звон Зрелый плод. Он румяней и круче. Чаще в полдень звездою падучей Детству под ноги рушится он. Теплый вечер и сумрак лиловый. Блеют козы. Мычит корова. К ней хозяйка подходит с ведром. Осторожно ласкает имя. Гладит теплое, круглое вымя, Протирает, как щеткой, хвостом. Жадно пальцы сосцы зажали. Зазвенели, потом зажужжали Струйки синего молока. …Я не знаю, что это значит: Храп коня или лай собачий Все мне слышится издалека. И когда мне теперь неуютно, И какая-то горечь подспудно Лезет горлом, сжимает виски, Глядя в теплую темень ночную. Тихо-тихо сквозь зубы шепчу я: — Милый дедушкин дом, помоги! Помоги мне. Неужто напрасно? Или чем-нибудь веку опасна Родниковая ранняя рань? Дай мне силы раздвинуть плечи, Слово вымолвить по-человечьи. Первородною свежестью грянь!

Опора

Когда сквозь звездный мир, натужась. Мы прорываемся подчас. Пространственный и честный ужас. Как в детстве, настигает нас. Куда втекает эта млечность? Что за созвездием Стрельца? Где бесконечности конечность? Что за конечностью конца? Но беспредельные просторы Рождают беспредельный страх. И, как слепец рукой опоры. Опоры ищем в небесах. Тогда духовное здоровье Всевышний возвращает нам. Вселенная — его гнездовье, В огнях далеких мощный храм! И бездна не грозит, ощерясь, И нам не страшно ничего. Он так велик, что даже ересь Живет под куполом его. Дом бога высится над нами. Мы в краткой радости земной Защищены его стенами От бесконечности дурной.

Баллада об отречении Джордано

А.Х.

Отрекаюсь, господи Иисусе, Отрекаюсь, хмурый Магомет. С разумом, как с дьяволом, в союзе Утверждаю: благодати нет. Нет в Иерусалиме Иордана, Есть обыкновенная река. Неаполитанец, я, Джордано, Утверждаю: истина горька. Если видишь все с небесной кручи. Если ты придумал забытье Здесь в груди Джордано, всемогущий. Что тебе неверие мое?! Я ли прочертил железом веху? Я ли озарил кострами век? Ты помочь не можешь человеку. Как тебе поможет человек? Верующих веру не нарушу. Но и раб, что входит в божий храм. Темное сомненье прячет в душу. Верует с грехами пополам. Потому что страшно человеку. Думает живое существо. Звездную оглядывая реку: Неужели нету ничего?.. Отрекаюсь! Будут вечно трусы Взорами глотать пустую синь. Отрекаюсь, господи Иисусе. Совесть мне ответствует: «Аминь». И неверие, огромное, как вера. Передам я брату своему, Потому что совесть — это мера. Большего не надо никому. Но, сойдя с заоблачных кочевий. Самодержца сдерживая тик. Ты воскликнешь, господи, во гневе: «На костер, — прикажешь, — еретик!» Что же я отвечу? Был я молод. Занималось утро в серебре. Но за твой пронизывавший холод Я готов согреться на костре. Знаю, у огня столпится оголь. Руки греть и бормотать: «Иисус…» «Господи, на одного не много ль?» — Я подумаю и с дымом вознесусь. Снова раб возьмется за тележку, Но, преданье смутное храня. Юноша подымет головешку И прикурит молча от огня…

Девушка с велосипедом

О девчонка в красной майке. Душу не трави! Подмосковная лужайка Посреди Москвы. Прислонясь к велосипеду. Молча ты стоишь У Московского Совета, У цветных афиш. В красной майке, в черных брюках Молча ты стоишь Юной вестницею юга… Каплет с крыш… И нахлынула такая Вдруг печаль. Неподатливо-тугая, Как педаль. Отливают лак и никель Новизной. Может, нужен тебе ниппель Запасной? Юность с кислыми дарами: Хлеб, война, кизил. Я любимую на раме. Понимаешь, не возил! Но вопросы безответны У жар-птиц. У колес велосипедных Много спиц. В майской майке, огневая. На седло Ты садишься, понимаю. Не назло. Мчишь без памяти. Глотая холодок. Только рубчатый на памяти Следок…

«Ты говоришь: «Никто не виноват…»

А.Х.

Ты говоришь: «Никто не виноват, Но теплых струй не вымолить у рек. Пускай в долинах давят виноград, Уже в горах ложится первый снег». Я говорю: «Благодарю твой смех». Я говорю: «Тобой одной богат. Пускай в горах ложится первый снег. Еще в долинах давят виноград».

Ястреб-перепелятник

Когда летит на черноморские долины Усталый запах вызревших плодов. Тогда кончается сезон перепелиный. Охотники пускают ястребов. Что ястребу? Ему бы в небо взвиться, Но, странную тревогу затая. По-своему грустит и плачет птица И не спешит в далекие края. Бездомный дух, горячая истома, Дух перелета головы пьянит: А ловчий ястреб кружится у дома И даже сесть на руку норовит. И, на него в смятении похожий. Предчувствием хозяин оглушен: Ведь, что ни говори, товарищ все же. Еще один окончился сезон. Что ястреб мне? Что ястребиный коготь? Отчалит осень в золотом дыму. Но та привязанность не может не растрогать. Хотя она, конечно, ни к чему