Шрифт:
* * *
Вошел в двенадцатом часу. Он спит. Святая безмятежность. Держать стараюсь на весу Свою избыточную нежность. Опять к Востоку головой. Ну что ты скажешь человеку! В самом покое непокой. Ползет, как правоверный в Мекку! Лицом молитвенно в матрац, Но к небу выпятился задик. Какой насмешливый намаз! Ты кто? Хайям? Или Саадик? Чем занимает сон его? Опять игрушками? Обедом? Что видит он? Да ничего! Поразмышляем и об этом. Он мог бы, думаю, без слов Сказать, откинув одеяло: — Я никогда не вижу снов. Мне не хватает матерьяла. * * *
Сознанье хаоса есть явь. Что наши сны организует. И мы во сне — то влет! То вплавь! Когда фантазия газует! Сон — после драки кулаки. Как говорил поэт: — Помашем! Или до драки синяки. Вздохнем, проснувшись: — Бьют по нашим! Кто бьет? Известно — дураки! Мы им (во сне!) еще покажем! Сон — Коба едет на арбе. Что означает? Только кратко! Нам как бы чудится ЧП, А сон как бы его подкладка. Добавим парочку мазков. Опять о нас, а не ребенке. Сон — выделение мозгов. Душа нуждается в пеленке. Сон — Коба едет на арбе. В его тени уже Камчатка! Сон пострашней. Как бы в мольбе: — Хозяина! — на канапе Сама сжимается перчатка! Но если жизнь равна себе, Как спирт сгорает без остатка! Счастливые не видят сны. Как и часов не наблюдают. И те, которым дни пресны. Как сброшенные в ров, страшны. Из снов беззвучно выпадают. Так было. Я поставил крест На всех мечтах необозримых. Как председатель злачных мест Зимой сопливой на озимых. Орлы, признавшие насест, Есть индюки. Не пощадим их! Не снились мне — ни ост, ни вест, Ни призраки моих любимых. И да простится этот жест: Из раны сердца, как червей, Я выковыривал друзей. Меня родимый свинобес Волок по слизистым уступам. Все дальше, дальше от небес. За свинобесом свинобес. Как знак всемирности, процесс Замкнул швейцарец с ледорубом. Так вот он, господи, прогресс, В его значении сугубом! И вдруг ты, чудо из чудес. На четвереньках в сон мой влез, Я рассмеялся и воскрес: Ты мне приснился с первым зубом! — Да будет свет! — малыш исторг. И я нажал на выключатель. О, ломоносовский восторг. Омытый золотом старатель! Природа света — давний спор. Два великана — Гете — Ньютон. Вопрос неясен до сих пор И окончательно запутан. По Ньютону свет — вещество. По Гете свет — идея света, Добра над мраком торжество, Как вдохновение поэта! (Хоть непонятно ничего, Но как-то поощряет это!) По Ньютону — цвет вещество. Частица бьет в глазной хрусталик. А цвет — иллюзия его. Как бы видение того. Кто выпил сам хороший шкалик. По Гете — цвет он цвет и есть. Свет подвергается атакам, А цвет суровой правды весть. Финал баталии со мраком. И потому нам колорит О компромиссе говорит. Великим славу воскурим! Но все-таки по всем приметам Чего-то не хватало им. При чем тут веймарский режим! Ребенка не хватало им, Ребенка в опытах со светом! Был Ньютон из холостяков. К тому же яблоком контужен, Детородящих пустяков Не приглашал к себе на ужин. Но Гете, Гете, первоцвет Искавший, как пастух теленка, Варум Фергессен зи, поэт, Что реагирует на свет Щебечущий цветок ребенка? И так, с ребенком на руках. Почти что чаплинская лента: Малыш и свет. Малыш впотьмах — Для чистоты эксперимента. — Да будет свет! — я сам исторг. И стало в комнате просторно. А ломоносовский восторг Был зафиксирован повторно. Семь раз с ребенком на руках. Семь раз он к свету простирался! Семь раз (запомните!) впотьмах Ко мне теснее прижимался! С проверкой опыта возни Не предстоит. Свидетель рядом. Я не Лысенко, черт возьми, Коров кормивший шоколадом! Когда малыш впотьмах прижал Ко мне трепещущее тельце, Вскричали физики: — Аврал! — Ребенка гений доказал: Любовь и свет — есть однодельцы. А Гете издали кивал: — Да, я предвидел сей провал, Я их назвал — тюрьмовладельцы! Их опыты — насилье, кнут! Природы-матери стенанья Они нам нагло выдают За добровольные признанья. Был Гете легкий Геркулес, Он созерцал наш мир, не пучась. Его к природе интерес Был не надрез или разрез. Он обтекал ее текучесть! И тут совсем недалеко До вывода, который, кстати: Как свет белеет молоко, А молоко есть жизнь дитяти. Подставленная щедро грудь, (И щедрость — свет!), любовью сжатый. Прекрасен этот Млечный Путь, Как бы в лампаду из лампады. Свет есть любовь. Любовь есть свет. (Другого не было и нет!) Дитя цветущее и ветка. И человек, конечно, свет. Но разложившийся нередко. Свет — хлеб с голодным пополам. Прозрачно-золотистый храм. До мысли радующий око. При жизни явленная нам. Единственная явность Бога! * * *
Впервые встал. Шатнуло вбок. Задумался почти печально. Смелей, смелей! Еще шажок! И да поможет тебе Бог Надежнее, чем сила ног, Стоять и мыслить вертикально! * * *
Ну а теперь к себе, малыш. Хочу начать стихотворенье. Ты протестуешь, ты кричишь. Тебя уносят, мой малыш. Искусство — жертвоприношенье. За дело! Комната в дыму Сдирается с картины пленка. Да славится в любом дому Щебечущий цветок ребенка. Паром
Баллада о свободе
* * *
И если любил я приметы земли, думаю, было за что: На электрическом счетчике вдруг — ласточкино гнездо! И если действительность я приподнял и приспустил небосвод, И место их встречи искусством назвал и это искусство живет! И если я сам чинодрала скрестил с обычной домашней козой, То все потому, что свободу любил, воздух ее золотой! Как тот, что пил, на копье опершись, и ел что придется с копья. Так я таскался с тобою всю жизнь в лохмах надежд и репья. Нет, не возмездье меня вело в глухой одинокой борьбе. Не романтическое весло, а только верность тебе. Входило в условье игры обнажать фланги и личный тыл, За каждый расплывчатый снимок твой я теплою кровью платил. Этого не отнимет никто. Это мне было дано. Свобода сама играла во мне, как юмор и как вино. Я улыбаться учил страну и в первый миг сгоряча Даже в Кремле улыбнулся один — и схлопотал строгача. Лики чинов позднее мрачил вид мой, всего окромя, Как если б в райком въехал верхом, копьем в коридорах гремя! То ли свидетель жизни иной, то ли на эту — прицел… Так Сталин на сына от первой жены, глядя на Яшу, мрачнел. Конечно, наивность; я молод был и в этом не вижу вины: Сумма улыбок, надеялся я, изменит характер страны. Улыбка — в бездонное небо глазок или на пыльный тракт. Утечка пафоса и вообще внегосударственный акт. Но это угрюмство подвальных лиц меня убивало всегда: Теперь я стыжусь того, что хотел, но не стыжусь стыда. Слепому, который еще не шагнул, но уже перила схватил. Надежней перила без лестниц, чем лестницы без перил. Слепому, который, перила схватив, уже в пустоту шагнул, О том, что он знает, мешает сказать потусторонний гул. * * *
Эта страна, как огромный завод, где можно ишачить и красть. Что производит этот завод? Он производит власть. Власть производит, как ни крути — хочешь, воруй и пей! Ибо растление душ и есть — прибыль, сверхприбыль властей. И вещество растленных душ (нация, где твой цвет?) Власти качают для власти, как из кита спермацет. * * *
Как время крестьянам погоду ловить — самая благодать! — Как время женщину удержать и время с женщиной рвать. Так, думаю я, для каждой страны есть исторический миг… Встань за свободу и стой стоймя! Не устоял — не мужик. Мы прозевали время свое, прошляпили, протрепав. В этой стране все зыбко плывет, даже тюремный устав. Мы припозднились, гоняя дымы, вина, шары, чаи. Глянул в окно, а там давно гниют, фашизея, свои. * * *
Бег под кнутом! Бег от кнута! Пьянки — загранки! — Закрут! Бег под кнутом! Бег от кнута! И никогда — на кнут. — Стой, кто идет! — Я же стоял?! — Если стоял — ложись! — Я ведь лежал! — Если лежал, мать твою, в землю вожмись! Какому Шекспиру?!.. Волчицей Светлана летит из кольца! При помощи праха мужа бежала от праха отца! От черного юмора этих вестей можно сойти с ума. Но безумие новостей здравого жаждет ума!