Паром
вернуться

Искандер Фазиль Абдулович
Шрифт:

Вещи

Да, вещи тянутся к вещам, И никому от них не тесно. И это внятно мне и вам, И даже почему-то лестно. Но в некий, непонятный час. Как колокол над головою: — Встань и иди! — ударит глас С неслыханною прямотою. — Встань и иди! — великий глас. Судьбы сладящая тревога. Но ты среди вещей погас. Баррикадируясь от Бога. — Встань и иди! — впадая в транс. Не выбросив себя наружу. Ты упустил последний шанс Спасти, быть может, свою душу. Что остается? Без затей Жить, ничего не нарушая. Платком, легчайшим из вещей, Глаза порою осушая.

Красота

Какие проводы и встречи, Далекий юг, далекий год! Пришвартовавшийся под вечер. Дышал, как пахарь, теплоход. Она у поручней стояла. Светясь собой из полутьмы. Глазели на нее с причала Гуляки разные и мы. Фигуры легкой очертанья. То ли улыбка, то ли смех И льющееся обаянье Ни на кого или на всех. Благославляю изумленность Ее прозрачной красотой. Тобой, летучая влюбленность, И недоступностью самой! Гремело рядом: — Вира! Майна! В кофейне затевался пир. Непостижима ее тайна. Но ею постигают мир. Лицо, бледнеющее в нимбе Чуть золотящихся волос. Причал. Богиня на Олимпе И заглядевшийся матрос.

Плач по Черному морю

А.Х

С ума сойти! Одна секунда! Где моря теплый изумруд? Одесса, Ялта и Пицунда — Для нас умрут или замрут? Потеря в памяти хранится, Другим потерям — не чета: России — южная граница, России — летняя мечта. России — южная граница. Страна от самой Колымы Сюда мечтала закатиться И отогреться до зимы. Суля вселенскую свободу, Россия, смыслу вопреки. Тебя разбили, как колоду. Картежники-временщики. Измордовали твою сушу, Порастащили по углам. Но море Черное, как душу, Хотелось крикнуть: — Не отдам! Где горы зелени, где фрукты. Где на закате теплоход? Всё разом потеряла вдруг ты. Оставив земляков-сирот. России южная бездомность. Где пляж горячий, где песок? Где моря Черного огромность И кофе черного глоток?

Слон

Что главное в зверинце? Слон. Там, где имеется в наличье. Всемирной пошлости заслон И лопоухое величье. А простодушный его вид — Есть богатырская примета. Переминается. Стоит Горою, ждущей Магомета. Его доверчивая лень Не ждет удара ниоткуда. Но столь доступная мишень Смущает даже лилипута. Как тянется к нему дитя, Как рад, могучему, ребенок! Детей на спину громоздя, Он сам играет, как слоненок. Жующий листья и плоды. Он доказал, добра посланец. Что в мире крови и вражды Мощнее всех вегетарьянец. На толки суетной молвы. На лозунги любой окраски Глядят с огромной головы Чуть иронические глазки. В любом краю, в любой сезон Он — в государстве государство! Где слон в пространство погружен, Там вытесняется коварство. …Когда Господь его лепил Любовно, долго, без аврала. Был у него избыток сил Или избыток матерьяла? Сказал он: — Истина ясна, Никто не может быть в загоне. Поставив на ноги слона. Он сдунул бабочку с ладони. …Когда от скуки тянет в сон И все мечты в душе закисли, Скажи себе: — Да будет слон! И сгинут мелочные мысли.

Айсберг

Плыл, мечтая, одинокий айсберг В океане сумрачной воды, Чтобы подошла подруга-айсберг И согрела льдами его льды. Океан оглядывая хмуро, Чуял айсберг, понимал без слов: Одиночества температура Ниже, чем температура льдов.

Тысячелетье в тупике…

Тысячелетье в тупике От слов, услышанных в дорогу; — Ударившему по щеке, — Сказал, — подставь другую щеку Неужто мысли нет иной? И не было? Так миром правят. Жди с окровавленной щекой. Когда другую окровавят. Чего Он от людей хотел? Ждал час, когда мы хлопнем дверью? Терпенья нашего предел Неужто вычислял? Не верю! Чего же Он хотел тогда? Он ждал преображенья муку. Взрыв совести. Огонь стыда, Смиряющий у бьющих руку.

Наш человек

Сто языков, как день вчерашний, Он помнит и наречий тьму. На новой Вавилонской башне Быть переводчиком ему. Он всех строителей научит По-русски водку пить, как спец, Потом раскаяньем замучит, И рухнет башня под конец. …А Бог воскликнет: — Молодец!

Природа и человек

Гигантский дуб или орех В полнеба высится с пригорка. Сам по себе, а не для всех. Вот тайна нашего восторга. У небоскреба стань и стой. Он людям о себе вещает. Но любоваться высотой Гордыня замысла мешает.

Смерть

…Предпочитаешь эту или ту? Спросили, как услужливые черти. Я никакую не хочу, поверьте. Но если говорить начистоту. Страшна не смерть, а ожиданье смерти. Тогда вперед! Ни ада и ни рая Не загадав… Ни другу, ни врагу Не досказав, что говорят у края… Так, финишную ленту разрывая, Вдруг падают спортсмены на бегу.

Протирающая очки

Там торкались в стекло окна Зелено-гибкие побеги. Была задумчива она. Полуопущенные веки. Взяв со стола его очки. Она платком их протирала. Движение ее руки Движенье ветки повторяло Руки трепещущей наклон, И ветки за окном скольженье… С улыбкою подумал он: Далековатое сближенье. И вдруг послышалось остро, Как сказанное кем-то слово: Чем машинальнее добро. Тем убедительней основа. Порою тихо и светло. Чуть приподняв очки повыше. Она дышала на стекло. Так на птенца ребенок дышит. И эта белизна платка Щемящей сладостью смущала: Так в детстве мамина рука Глаз от соринки очищала. И он подумал: чудеса! Не совпадения удачность — Приоткрывает небеса Рука, творящая прозрачность! И прожитое вороша, Знававшая такие корчи, Вдруг успокоилась душа — Почуял он — и стала зорче. Он разглядел издалека, Как некий запоздалый сокол: Сестру и мать у очага, Что и не снилось из-за стекол.