Я осознала, что сделала глупость, лишь спустя секунду после того как плюнула Захарии в лицо. Я слишком давно мечтала об этом, потому инстинкт самосохранения и рассудок отступили, стоило мне услышать его слова. После всего что он сотворил с моей семьей и со мной в частности… ползать перед ним на коленях?

Словно не веря в происходящее, Захария замер на одно мгновение. Потом разжал руку, державшую лацкан моего пальто, и поднес пальцы к лицу. Резкая усмешка, как выстрел, прозвучала в тишине.

— Что ж, Мейа. — Протянул Захария, опуская винтовку. — Ты просто развязала мне руки.

Он не дал мне разобраться в смысле этих слов, опуская на лицо лишающий равновесия и чувств удар.

Контроль. Версия 2.0.

Да, такое со мной уже было однажды: погружение в кромешную бессознательность. Правда в тот раз это происходило куда… мягче.

Я вздрагиваю, когда за шторами век вспыхивает и угасает свет. Щелчок и какое-то тихое жужжание. И снова. Щелчок, вспышка, жужжание.

Чувствую боль во всем теле, но особенно в скуле и губе. Мучительно простонав поднимаю голову, покоящуюся на груди, распрямляю позвоночник с хрустом. Голова раскалывается, и я хочу сжать ее руками, дабы она не развалилась, но это не представляется возможным: мои руки прикованы.

Открываю глаза, фактически делая невозможное. Болтаясь на цепях, я едва касаюсь ногами бетонного пола. Вокруг — плохо покрашенные серые стены, от которых отражается свет мигающей люминесцентной лампы. Передо мной — Захария с фотоаппаратом.

— Скажи «сыр», крошечка. — Тянет омерзительно нежно мужчина, вновь нажимая на кнопку, и я щурюсь от вспышки. — Одну оставлю себе, остальные пошлю твоему любовнику. Он не останется равнодушным. Чтоб меня, ты хоть можешь себе представить, как я мечтал о мести все это время, девочка моя?

Я мотаю головой, пытаясь избавиться от сводящего с ума эха. Ненавистный голос Захарии, упивающегося местью, помноженный на сто? Это уж слишком.

— Прикованный к инвалидной коляске, старый и чертовски бесполезный, мог ли я помыслить о такой удаче? Посмотри на меня. — Я не в состоянии, моя шея затекла и жутко болит, я могу лишь рассматривать пол под ногами. — Я теперь не просто вернул себя, я обрел куда больше возможностей чем раньше. И угадай кем я займусь сразу после тебя?

Он имел ввиду Амана, конечно, своего злейшего врага, но я думаю о Джерри.

— Джерри… — Мой хрип заставляет Захарию недовольно цокнуть языком.

— Просто, чтобы ты несколько расслабилась, Мейа, скажу, что он в безопасности. В смысле… он там и будет находится, пока ты будешь вести себя хорошо, договорились?

— Джерри…

— Он с Иудой. Помнишь Иуду? Привязался к мальчонке. А я до сих пор не могу его простить. Ты отобрала у меня сына, Мейа. Но я знаю как наказать вас обоих. С этой целью и ведется этот разговор, а вон та камера записывает наше милое рандеву. — Мой подбородок обхватывает грубая рука, дергая вверх, заставляя посмотреть в левый уголок, где к потолку присоединена камера. — И если ты будешь упрямиться, это милое кино увидит не только Иуда и Аман, но и твой брат. Ясно?

Определенно. Ублюдок приготовил для меня настоящий адский Диснейленд, судя по его предвкушающему тону.

— Он убьет тебя. — Шепчу я, чувствуя боль в губе.

Но вместо того, чтобы хоть немного смутиться, Захария заходится от смеха.

— Ты сама-то хотя веришь в это? — Он вновь поднимает мою голову за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Я знаю его, Мейа, изучил как свои пять пальцев. Я уже сражался с ним и знаю его манеру. Кроме прочего, я уже не тот, что был прежде. И дело даже не в крови, которую дал мне твой трахальщик. — Он помолчал с минуту, словно рассуждая, посвящать ли меня в свои секреты дальше. — Ты думаешь, что я единственный, кто не желает видеть тебя рядом с ним? О нет, Мейа, ваш мезальянс — заноза в заднице всей Ганзы, но особенно семейки Лейфт. Знаешь таких? — Имела честь лицезреть представителя оного рода. И кто бы спорил, Адель желает моей смерти ничуть не меньше Захарии. — Они хорошо мне заплатили за то, что я устраню эту надоедливую, маленькую проблему. — Меня то бишь. — А если учесть, что деньги меня не интересуют… Я взялся за дело с превеликим удовольствием! — Он вновь захохотал. — Ох, Мейа, я никогда еще не чувствовал себя так…

Лицезреть его триумф — начальный этап моего наказания. А мне уже хочется сдохнуть.

— Потому, будем рассуждать логически, мне стоит тебя поблагодарить. Не будь твоя суть такой продажной, я бы никогда и не поднялся из проклятого кресла, никогда не отомстил за себя, никогда не почувствовал снова тепло и нежность женского тела. — Его рука недвусмысленно касается моего лица, и я напрягаюсь. — Я не заберу твою жизнь, хотя твое предательство — непростительный грех. Я милосерден, Мейа. Тебе нужно только поклясться мне в верности. Сказать, что сделаешь все, что я захочу, потому что благодарна мне. Я не стал убивать твоего брата, хотя у меня были все права отправить его следом за папочкой. Но у парня неплохой потенциал и кровь человека, что немаловажно.

— Ты сказал, что отпустишь его. — Повторяю я, превозмогая отвращение. — Ты поклялся.

— Хочешь, чтобы я отпустил его? — Его голос становиться омерзительно вкрадчивым. — Будь покорной, Мейа, и мы поступим так, как ты хочешь, идет?

Я боюсь строить предположения касательно его последних слов. Но когда его рука вновь касается моего лица, скользнув вниз, к груди, у меня просто не остается сомнений.

— Тебе лучше убить меня. — Шиплю я. — Гребаный извращенец.

К горлу подкатывает тошнота. Его даже не останавливает наше дальнее, но все-таки родство.