Продравшись через в изобилии окружающие Каллур леса и болота, друзья вышли на проезжую дорогу. Там они повстречали караван со специями и рисом, идущий в Коилконду. За пару серебряных монет сторговали себе место на телеге и ежедневную миску сладкой рисовой каши. Разжились у торговцев одеждой, подстриглись у брадобрея, случившегося в попутчиках, и приехали в город вполне приличными людьми.

В ожидании каравана на Гульбаргу, потолкались на местном базаре, переночевали на постоялом дворе, а с утра выехали. Афанасий рассчитывал встретить в Гулбарге Мехмета, который должен был прибыть туда с подкреплением, чтоб предпринять новый поход на Виджаянггар, но что-то не срослось. Потрепанное войско Фарад-хана, не дождавшись помощи, ушло обратно в Бидар. Афанасий думал, что по его следам к дому двинется и мулла, но тот захотел проводить купца до побережья. Ну, и страну посмотреть заодно, коль выпала такая карта.

Признаться, Афанасий был этому несказанно рад, без хоросанца он скучал бы всю дорогу. Да и мулла, похоже, привязался к тверичу. К тому же в хилом книжнике-домоседе проснулась страсть к путешествиям и приключениям. Конечно, не таким опасным, как пришлось им пережить, а с деньгами, да с едой, да под охраной, да не своими ногами, а на возке, но то ли еще будет? Тем более что в глазах маленького человека появился суровый блеск, в чертах лица – монетная чеканность. Эдак он великим воином еще станет, заслышав имя которого, народы будут падать ниц, а крепости – распахивать ворота, усмехался про себя Афанасий, поглядывая гордый профиль муллы.

Из Гулбарги они направились к Аланду. От Аланда пошли в Амендрие, из Амендрие – к Нарясу, из Наряса – в Сури, а из Сури – к Дабхолу, пристани, куда съезжаются торговые люди со всего Индийского и Эфиопского поморья. Там за два золотых Афанасий купил место на палубной таве новой конструкции, идущей в Ормуз, – жемчужную столицу мира.

Прощание с муллой вышло сумбурным, нелепым. Они стояли на пристани, друг против друга, глотая слезы, силясь сказать многое и не находя подходящих слов. Наконец просто обнялись по-братски и разошлись. Афанасий – к скрипучему корабельному трапу, а мулла – к базарной площади, на которой уже собирался идущий в Бидар караван.

Про все свои приключения купец хотел записать угольком в книжицу, пару раз принимался, да слова никак не находились. Мысли, такие красивые в голове, на бумаге смотрелись бессвязными и нелепыми, совсем не передавали всей глубины его переживаний. Царапая страницы, он замарывал написанное, давая себе обещание, как вернется, пойти к писцу знатному, чтоб научил. А пока он кратко, без подробностей перечислил города, где пришлось побывать.

– Господин, вы б ноги убрали, а то проход нам нужен, – раздалось над ухом.

Афанасий поднял глаза. Перед ним стоял человек в замаранной смолой рубахе, едва прикрывавшей худое, покрытое шрамами тело. На шее у него висела серебряная дудка, что неопровержимо свидетельствовало о его роли в судовой иерархии – боцман. Голос у него был вкрадчивый, почти ласковый. Голос кота, умурлыкивающего мышь, чтоб она не вертелась, пока он будет ее когтить. И лицо под стать. Жесткое, злое. С белыми ниточками шрамов на загорелом лбу и щеках.

Афанасий покачал головой недоуменно, мол, вон сколько места, чем я-то помешал? Но ноги все-таки поджал.

– Человек у нас помер. Сейчас хоронить будем. А то скоро шторм начнется, не до него станет, – буднично пояснил боцман и ушел к кормовой надстройке.

Афанасий оценил ширину прохода и решил уйти вовсе. Неторопливо поднявшись, держась за мачту, чтоб качающаяся палуба не выкинула ненароком в море, отошел к корме. В последнее время встречи с покойниками и даже просто упоминания о смерти начали тяготить купца. Все чаще задумывался он о вере христианской, и о Христовом крещении, о постах, святыми отцами устроенных, о заповедях апостольских и о грехах своих, что не отмолить… Думал даже по возвращении на Русь податься в какой-нибудь монастырь, чтоб там с братьями…

Скрипнула дверь кормовой надстройки. Из темной духоты мореходы с натугой вытащили завернутый в парусную ткань сверток в бурых пятнах и понесли его к скуле корабля, приседая и покряхтывая. При жизни усопший был человеком дородным, роста немалого. Да еще и к ногам его был примотан старый якорь с отломанной лапой, чтоб мертвец сразу на дно ушел, а не носился по волнам, неприкаянный. Следом за моряками шел юнга, держа в руках парусиновый мешок, в коем явно лежали книги, распирающие его уголками корешков.

Боцман произнес короткую напутственную речь. Мореходы без особого почтения выбросили тело за борт и даже не глянули, пошло оно ко дну или нет – были у них дела и поважнее.

Мальчишка подошел к борту и размахнулся, чтобы кинуть мешок следом. Афанасий поймал его за руку.

– Э, стой, зачем это ты?

– Боцман выкинуть велел, то книги шайтанские.

– Погоди, дай мне.

– А ты мне монетку дай, – хитро прищурился юнга.

– Я тебе щас по башке дам так, что сам за борт вылетишь, – пригрозил Афанасий.