— Свод! — вдруг вскрикнул Война и стремглав бросился прочь из комнаты. Староста, сопровождая его взглядом, только поближе перебрался к открытому огню, да с удивлением посмотрел на этот необычный припадок гостеприимства молодого хозяина.

Якуб одним махом промчался по тёмному пустому коридору к спальне англичанина. Сильный бражный запах встретил молодого Войну ещё шагов за десять от проёма неплотно закрытой двери. Якуб тихо подкрался и стал слушать. Здесь, на сквозняке запах браги стоял такой, что казалось, будто у самого порога разлили, по меньшей мере, бутыль вина.

Кто-то шуршал и сопел в невидимых стараниях у самой двери. Якуб подождал. Голосов из приоткрытой сворки слышно не было. Неудержимое желание уличить Свода в чудовищной лжи вынудило Войну идти до конца. Он властным жестом распахнул незапертую дверь.

К своему неудовольствию Якуб не увидел перед собой ничего компрометирующего англичанина. Посреди комнаты стоял взмокший от работы Казик и держал в руках большую мокрую тряпку.

Вокруг него царил страшный беспорядок, валялись какие-то вещи Ричи. Свежевымытый пол блестел от влаги и просто «благоухал» винными ароматами. У кровати Свода, спящего широко раскинувшись на всю ширь постели и наполнявшего пространство вокруг себя глухим, здоровым храпом, стоял деревянный ушат и два ведра.

Казик подошёл к одному из них и положил туда тряпку:

— Пан Война, — полушёпотом произнёс он, — во, мыю...

— Мыеш? — с нескрываемым подозрением переспросил Якуб. — Чего это, на ночь глядя?

Казик ничуть не смутившись панской подозрительностью, окинул взглядом комнату англичанина.

— Пан Свод удзень добра налыкаўся. Адразу спаў, а потым яго пачало моцна муціць. Ён, мо, ўжо разоў пяць ўставаў. З яго глоткi ляціць жывое віно. Увесь абгадзіўся. Я яго вопратку аднёс, каб жанкі папралі, вось зараз пасля яго падлогу мыю[88]...

Казик вытащил из ведра мокрую тряпку и для достоверности, будто пан до этого её не видел, продемонстрировал хозяину своё нехитрое орудие труда.

Едва Война бросил взгляд на тонкую струю воды, стекающую на пол с тряпки, перед его глазами всплыло изображение мокрой хламиды Юрасика, а в нос снова ударил запах трупного перепревшего тряпья.

Якуб побледнел и невольно задержал дыхание. В этот момент его самого едва не вырвало. Махнув Казику, мол, продолжай заниматься делом, Война зажал рукой рот и нос и, резко развернувшись к выходу, болезненно столкнулся со старостой, внезапно появившимся перед ним из холодного мрака коридора.

— Пан Война, — сопровождая своё появление взволнованным сапом, выдохнул Жыкович, — прибежал человек, там, во дворе…. Привезли Глеба и Петра. Надо бы послать в Замшаны за доктором…

Гримаса боли появившаяся, было, на лице Якуба в результате удара в мощное тело старосты в одно мгновение исчезла. В следующий же миг всепожирающая чернь пустого коридора поглотила и молодого хозяина замка, и мельницкого старосту, догонявшего его.

Казик, глядя на это, так и застыл с тряпкой в руках, а мистер Свод вдруг прекратил храпеть и, тяжёло вздохнув, повернулся и сел…

Двор был наполнен людьми, что плотным кольцом окружали удлинённую телегу, с запряжённой в неё худой, старой клячей. Позади, боком, стояла пустая двуместная коляска, в крашеных оглоблях которой, пританцовывал отличный вороной мерин, всё норовивший дотянуться до сваленного неподалёку сена.

Серый купол плачущего неба оттенял безумный танец огня чадящих на ветру факелов. Дождевая морось трещала в их кипящей смоле, а слабый ветер вертел вылетающую копоть, не давая ей возможности подняться вверх.

По мере того, как Якуб и староста приближались, окружающие люди расступились. Пан Война подошёл к зияющей чёрным провалом тени и заглянул за невысокий дощатый борт телеги. На полу её, накрытые толстым суконным покрывалом, ясно различались два людских силуэта. Молодой пан замер, не решаясь отбросить задубевший от влаги покров. Сосредоточенно сопевший за его спиной староста взял у кого-то трещавший, будто раскалённая сковорода факел и, освещая зловещее, тёмное пространство, отбросил полог.

Якуб едва не вскрикнул от неожиданности, на полу повозки зашевелились обе жертвы церковного призрака. Они поднимались, держась корявыми, заскорузлыми пальцами за шершавые доски бортов и вопросительно косились куда-то в сторону, за спину мельницкого пана. Сполохи огня вырывали из темноты их хмурые лица. Грязные льняные сорочки во многих местах зияли дырами рваных лоскутов и разводами кровавых пятен.

К сердцу Якуба снова подобралось холодное оцепенение страха. Староста, по своей природе избавленный от подобного сковывающего влияния, невольно перевёл взгляд в ту сторону, куда смотрели Глеб и Пятрок. В следующий же миг пан Жыкович толкнул в бок окаменевшего от нахлынувших переживаний Войну.