Война решительно повернулся к Глебу и Петру:

— Что с вами было? — Последовал вопрос и, окружающие, изнемогающие от присутствия страха и жажды любопытства, задержали дыхание, чтобы не пропустить ни слова из леденящего душу рассказа.

— Пан, — с готовностью отозвался Пятрок, и по его грязному, мокрому от холодной мороси лицу скатилась слеза, — мы, пан Война, ўжо і не дбалі пабачыць вас жывым. Там, каля Жэрчыц, як толькі ўзняліся на ўскос, вы і пан Альберт паехалі далей, а я за вамі.

Раптам чую, ззаду мяне цішыня, азірнуўся, а Глеба ўжо няма! — Глаза говорившего наполнились ужасом, — Толькі я адкрыў рот, каб вас паклікаць, нешта смядзючае мяне падхапіла, да і панесла ўверх...! Толькі я і бачыў, што кавалак неба. Вядома ж, прывіды ж нябачныя. А тады гэты ...мяне кінуў. Гэтак, паганіна, бразнуў аб зямлю, што я ўжо паспеў і з бацькамі - нябожчыкамі павітацца. Як ачуняў, агледзеўся — ўвесь у крыві. Уся скура крыжамі пасечана, быццам нейкі вар’ят мяне не як чалавека, а як асвежаваную свінню нажом крэмзаў... [89]

Под нарастающий гул и тяжёлый вздох присутствующих бедняга Пятрок, морщась от боли, продемонстрировал страшные отметины Юрасика. Война почувствовал, как у него самого застонала тупой болью ушибленная при падении спина.

— А ты, Глеб, — хрипло произнёс он, — что было с тобой?

— А чё тут рассказывать, пан Война? — ответил сквозь зубы рассен, лицо которого разбухло и заплыло синевой. — Я-то даже на тот откос подняться не успел. Что-то меня так сильно шибануло в голову и плечо, что я, как видно за все свои прежние грехи, провалился прямо в Пекло, потому что где был, что было, не знаю. Одна темень. Помню только, как очнулся. Голова гудит, тело болит, полный рот песка и крови.

Как расшевелился — скатился с откоса, смотрю, сверху Петро ползёт на пузе. Кое-как доковыляли до Жерчиц. Там люди перепугались, не стали нас толком ничего спрашивать, даже в деревню не пустили. Правда, дали телегу, провожатого и отправили разбираться прямо к пану Альберту, что долго служил при суде. Я им говорил, что пана Альберта дома не будет, он, скорее всего, в Мельнике, но никто даже слушать не хотел. Выпроводили нас, будто мы какие-то прокажённые. Странные эти жерчицкие приболотники. Вроде и в костёл ходят, а ведут Себя не по Христу. Хотя, — Глеб обернулся, — телегу-то дали. И на том им спасибо.

До Патковиц, — продолжил свой рассказ рассен, — от Жэрчиц рукой подать, а до гумна пана судьи и того ближе. Вот кое-как и добрались. Там нас встретили панна Патковская и её дочь.

Дай вам бог здоровья, вельможные панны, — Глеб низко поклонился дамам, — не побрезговали мужицкой кровью, омыли раны, повязали тряпицами. Век молиться за вас буду и Христу и Богородице…

Якуб был хмур и сосредоточен. Его мысли, подобно голодным поросятам, толкались у «корыта» полученной только что обильной пищи для размышлений, и мешали друг другу. Главным образом привлекала внимание цепочка мыслей о бесспорной схожести всех нападений. Именно сейчас, по горячему следу следовало бы всё как следует сопоставить и взвесить, но как раз сейчас эти рассуждения и были не ко времени. Война, снова раздираемый изнутри подозрениями, задумчиво посмотрел в сторону стен замка.

— Вас, Пятро и Глеб, — глухо сказал он, всё ещё отыскивая глазами проём окна Свода, — отвезут к домам. Завтра же ваши семьи получат по четыре флорена серебром и ещё по два мешка зерном, — слышите, пан Станислав? Война отыскал глазами старосту и дождался, когда тот кивнёт. — Это вам, мужики, и вашим семьям за то, что пострадали в опасном деле. С утра пошлём за Климихой и за замшанским доктором, крепитесь, хлопцы. Даю вам слово, Юрасик дорого заплатит за каждую каплю вашей крови…

Отдав распоряжения на счёт Глеба и Петра, хозяин мельницкого замка отвёл Патковских к спальне, в которой лежал полуживой пан Альберт. Тихое, безутешное горе

катилось по женским щекам. Не было ни всхлипываний, ни пронзительных воплей. Раздавленные горем дамы, стояли, обнявшись, у кровати главы своего семейства и тихо плакали.

Якуб, на время оставив их на попечение старосты, отправился распорядиться на счёт приготовления гостевых комнат. Возвращаясь, он натолкнулся на Казика, мирно спавшего во мраке у двери англичанина:

— А-а, — протянул шёпотом Война, — бесова душа, опять спишь?

— Дык ноч жа, — бешено вращая глазами спросонья, оправдывался перепуганный слуга, — а ноччу толькі грэшнікі, ды нябожчыкі не спяць...

— Ну, — наигранно стал в позу пан, — кто я, по-твоему «грэшнік», ці «нябожчык»?

Казик вяло улыбнулся:

— Выбачайце, пан Война, я ні так сказаў, ноччу не спяць грэшнікі, нябожчыкі и паны...

— Я вот тебе сейчас..., — затряс кулаком над склонённой в мольбе о прощении взлохмаченной головой Казика Якуб. — Говори лучше, как пан Свод?

А што яму зробіцца, спіць як і спаў. Я ўжо і тлусцень[90] загасіў...

— Я яшчэ з двара бачыў, што ты яго загасіў. Паглядвай тут за панам. Утром присмотри, чтобы пан Свод был в порядке. У нас ночуют панна Ядвига и пани Сюзанна Патковские, а также пан Станислав. Пан Ричмонд с утра ни в коем случае не должен выглядеть, как перепивший накануне повеса. Как это ему объяснить, думаю, ты сообразишь. — Война тяжело вздохнул. — Мы все достаточно натаскались и натерпелись за сегодня, а завтра? Завтра нас ждёт день не легче. Всё, время к полуночи, пора всем спать...