Ивард, Вийя и эйя, как по команде, повернулись в ту же сторону.

Безымянный палец Омилова начал зудеть. Зуд перешел в боль, поднимающуюся по левой руке. Он сделал вперед шаг, потом другой, борясь с захлестывающей его гудящей тьмой. Вийя выдохнула:

— Аркад! — И вместе с Ивардом и эйя повалилась на пол.

Келли склонились над ними, а Элоатри опустилась на колени рядом с мальчиком. Омилов переводил взгляд с одних на других, не зная, что делать. Последнее, что он увидел, было тело должарианки, поднятое в воздух пузырем Тате Каги. Ее черные волосы развевались, как знамя, когда нуллер вылетел с ней за дверь.

Затем тайна Дезриена завладела Омиловым, и он ушел в Сновидение.

Он проснулся, сознавая, что это ему снится. Но это сознание тут же улетучилось, и он увидел себя на улице города Меррина, на Шарванне.

Небо над городом было абсолютно темным, и он не мог сориентироваться. Дома вокруг казались глыбами еще более черного мрака; ни одно окно не светилось. Уличные фонари и светящиеся панели не могли рассеять тьму и создавали только маленькие лужицы света. По улице гулял ветер, пахнущий пылью и озоном.

Издали донесся приглушенный рев, и Омилов подумал, что это толпа, находящаяся в опасной стадии между возбуждением и бунтом. Он пошел на шум, но тот все время отступал вдаль.

Наконец Омилов вступил на большую площадь перед Архонским Анклавом и увидел, что толпа валит в ворота вслед за каким-то знаменем — темнота не позволяла разглядеть эмблему на нем, — которое развевалось впереди, не давая себя догнать. Люди, Дулу и Поллои, в шелках и в лохмотьях, прошли в высоченные двери и скрылись из виду.

Омилов хотел пойти за ними, ища убежища от странной пустоты улиц, но плотный мрак внутри оттолкнул его. Из анклава до него доносился гул голосов, словно какой-то огромный зверь ворчал, лежа в засаде.

— Здесь небезопасно, Себастьян. Ты должен поискать другой путь.

Он обернулся, испуганный. Перед ним стояла Наоми иль-Нгари, его начальница по прерогату, и он ясно видел ее худое лицо, несмотря на тьму, но что-то в ней было не так. Омилов нахмурился и понял: исчез Солнечный Герб — единственное украшение, которое она носила.

Она поднесла руку к груди и тут же опустила.

— Мой эгионат теперь обозначается по-другому. Пойдем.

Она зашагала прочь, и линия ее плеч воспрещала какие-то вопросы. Омилов молча последовал за ней. Теперь единственным звуком были их шаги по пыльной дороге.

Они вышли за город, никого больше не встретив. Дома медленно отошли вдаль, уступив место полям. Ветер нес какой-то кислый запах.

Над горизонтом возник угловатый серп, и восход луны озарил небо. Тира взошла над далекими горами, и Омилов ахнул: ее ядовито-красный свет, усиленный эффектом горизонта, обрисовал жуткий, архаический силуэт виселицы. На ней висел труп.

Когда они подошли поближе, Омилов увидел, что виселицу охраняют двое десантников в боевой броне, такие же неподвижные, как силуэт над ними, в закрытых шлемах.

Наоми остановилась у подножия виселицы. Омилов поневоле сделал то же самое и посмотрел вверх, на страшную фигуру, тихо качающуюся на ветру.

— Нет! — Крик вырвался у него, словно от удара кулаком в живот. Несмотря на распухшее лицо, черный вывалившийся язык и выкаченные глаза, он узнал повешенного: Таред Л'Ранджа, Архон Лусора.

Омилов бросился к лестнице, лежащей на земле, и хотел приставить ее к столбу, но Наоми наступила ему на пальцы.

— Ему уже ничем не поможешь.

— Почему? Ведь он был самый верный из всех людей!

Она не ответила. Он впал в бешенство и стал молотить кулаками по броне часового, крича что-то нечленораздельное. И отступил в ужасе: шлем открылся, и стало видно, что скафандр пуст. Из него пахло мертвечиной.

Омилов бросился бежать. Позади раздался резкий, нечеловеческий крик, и захлопали огромные крылья.

Поля остались позади, и он очутился в густом лесу, где росли кривые деревья. Изо рта вырывался пар: здесь было холодно, очень холодно, и деревья перекрикивались, треща ломающимися на морозе ветвями.

Наконец при свете двух лун он увидел перед собой свой дом, «Низины», поблескивающий мраморными стенами и острыми коньками крыши. Омилов перешел с бега на шаг, и дышать стало легче.

Но тут холод, еще сильнее того, что снаружи, вошел в его сердце. Темные окна «Низин» зияли пустыми проемами, двери висели косо, и сад стоял голый, — но это был не зимний сад, а насильственно прерванная весна.