Потом… Что-то происходит. Мужчина начинает меняться. Спина и ноги покрываются темной шерстью, лицо, доселе скрытое капюшоном, вытягивается вперед, руки превращаются в когтистые лапы, которые рвут кожу женщины. Он двигается, как животное.

Рот женщины широко раскрыт. Кажется, она кричит, но здесь царит безмолвие. Ни боль, ни отчаянье, ни громкие крики не в состоянии его разорвать. Как будто бы она кричит в вакууме.

В момент экстаза получеловек-полузверь перегрызает ей горло. Впивается зубами в грудь. Рвет кожу и мясо.

Он поворачивает окровавленную морду к зрителям, по-прежнему неподвижным. Несмотря на то что человеческого в нем почти не осталось, мне вдруг кажется, что я знаю его. Его лицо — это…

Лицо кажется знакомым. Я вглядываюсь…

Нет. Не может быть.

Я отворачиваюсь.

Один из «монахов», мой сосед, берет меня за руку. Ладонь — хрупкая и нежная. Это рука женщины.

Хотя я не успеваю разглядеть ее лица, у меня возникает чувство, что я уже встречался с ней когда-то…

Проснувшись, я долго лежал без сна. Во рту был вкус крови.

На завтрак трактирщик порадовал нас с Тибо овсянкой, связкой колбас и изюмом.

А после завтрака приехал Ги де Эльбен, и мы отправились в резиденцию виконта.

Следующие несколько дней я провел в Безье. Познакомился с местной верхушкой. Был представлен виконтессе Аделаиде. Она производила впечатление очень сильной и одновременно — утонченной женщины. Кроме того, она была потрясающе красива. Роже можно было только позавидовать. Я даже выдал что-то в этом роде — в виде комплимента. Похоже, виконтессу мои слова позабавили.

Поначалу с господином Пабло Верочелле познакомиться не удалось, поскольку как раз в день моего появления в резиденции Роже он, пребывая в сильнейшей злобе, оттуда уехал, перебравшись в местное епископство. Впрочем, я не слишком переживал по поводу того, что наше знакомство не состоялось.

Рассказывать о днях, проведенных в Безье, особенно нечего. Пили, разговаривали, играли в кости. Выражали свое восхищение госпожой Аделаидой, рассыпали любезности ее придворным дамам. Годфруа ухаживал за какой-то дамой и навевал на нас скуку однообразными стихами, которые он сочинял и зачитывал вслух нам с Ги, желая узнать о своих стихах наше мнение. Несколько раз Ги просил меня сочинить что-нибудь для Годфруа, чтобы только тот отстал и успокоился, но каждый раз мне удавалось отшутиться. Стихи, блин… Я очень сомневался, что бессознательные навыки сьера Андрэ распространяются так далеко. Не хотелось даже и пробовать, чтобы ненароком не опозориться.

Вся эта веселая жизнь продолжалась до тех пор, пока однажды утром, встретив Ги во дворе цитадели, я не обратил внимание на его мрачный вид.

— Опять эта итальянская крыса развонялась, — уловив повисший в воздухе вопрос, сквозь зубы процедил тамплиер. — Хочет, чтобы мы изловили каких-то мужиков. Придется ехать. У-у, ненавижу…

— Так не езди.

— Надо. Вон, когда в Кастре были, тоже наплевали и не поехали. Так итальянец послал солдат. А деревенские приняли их за рутьеров. А народец здесь решительный. Половину солдат перебили, пока разобрались. Ясно, что никаких еретиков не обнаружилось. Нет, надо ехать.

— Далеко ехать-то?

— Да нет, — ответил Ги, — не очень. В какую-то там Общину… То есть не в общину, а деревня так называется — какая-то там Община…

Тут у меня в животе возникло очень странное ощущение. Ощущение было такое, будто бы я ненароком проглотил холодного морского ежа.

— В Севеннскую общину?

— Во-во, — натягивая перчатки, Ги искоса поглядел на меня, — слышал, что ли?

— Слышал… И кого вам надо взять?

— Старосту, двух-трех селян побогаче, а также всех, без разбору, кто открыто сознается в ереси… Ну и, само собой, «чистых» проповедников — если застанем их там, конечно. Говорят, что они там часто появляются и живут подолгу.

— И больше никого?

Ги снова искоса на меня посмотрел:

— Нет. А что такое?

— Да понимаешь… Там поблизости живет один человек, который оказал мне большую услугу. Он… он спас мне жизнь. И мне бы очень не хотелось, чтобы его трогали.

— Он в деревне живет? — быстро спросил Ги.

— Нет. Но недалеко.

— Ну тогда все в порядке. Полагаю, что легат удовлетворится и теми, кого поймает в деревне. Главное, чтобы твой человек сидел тихо и из дому не высовывался… Он еретик? Я тебя правильно понял?

— Ну не то чтобы совсем еретик…

Ги вздохнул и покачал головой:

— Не узнаю я тебя, Андрэ. Просто не узнаю. Как же ты с еретиками-то связался?

— Да вот так уж, — пробормотал я. Тамплиер еще раз покачал головой, отправился в конюшню.

— Я еду с вами! — крикнул я ему вслед. Ги не возражал.

В деревню я прибыл заранее, опередив легата и компанию. Оставив Принца внизу, по узкой тропке среди кустарников и лопухов, добрался до пещерки отшельника. Никого. Вышел на минутку? Или снова бродить по чудесной стране Тулузской отправился? Хотелось бы надеяться, что верно последнее предположение. Я побродил по округе, никаких следов святого-Всезнайки не обнаружил и, успокоившись, вернулся в деревню. Что господин легат учинит с пойманными в Севеннской общине катарами, волновало меня мало. Что мне катары, что я катарам?