Шумное Брюхо заметил, как под неровной, в ямках, поверхностью появляются какие-то изображения; их очертания дрожат, покрываются рябью и снова расплываются.

Все зрители испустили общий вздох разочарования, но Шумное Брюхо не собирался с этим мириться. Он продвинулся вперед – слегка удивленный собственной находчивостью – и направил на камень насмешливый, сфокусированный поток звуков:

# Что? Так легко сдаетесь?

# Послушайте, не ленитесь.

# Мы пришли издалека – и тяжело работали ради этого.

# Позабавьте нас!

Некоторое время ничего не происходило. На поверхности продолговатого объекта, который когда-то, вероятно, был гладким, как обточенная водой галька, проходили слабые серые полосы. Один его конец казался пористым, похожим на губку и почти мягким, точно кость, из которой высосали мозг. На глазах у Шумного Брюха эта часть камня как будто еще немного разрыхлилась, отдала часть своей жесткой сути, зато остальной камень засветился ярче.

Шумное Брюхо чувствовал, как рядом с ним появилась одна из неизмененных самок, заинтригованная так же сильно, как он. Оба ждали затаив дыхание, так что воздух стал затхлым. Потом…

…камень ответил. На этот раз поверхностной дрожью, которая отразилась в окружающей воде, воспроизвела сонарный глиф, только что созданный Шумным Брюхом, и преобразовала его, превратив в звуковую скульптуру.

** …пришли издалека?

** …(ВЫ) пришли издалека?

** ???

Не требовалось знать слово «ирония», чтобы понять подтекст этого глифа. Такие человеческие термины могли бы лишь приблизительно указывать верное направление.

Но дельфины не нуждались в понимании. Были они модифицированными или нет, обычное понимание могло подождать. Достаточно того, что все они поняли: происходит что-то одновременно трагичное и ужасно забавное. Как если бы кефаль, бьющаяся в челюстях, жалобно спросила, есть ли в ее возможном будущем милосердие.

И поэтому… дельфины смеялись.

Слова Особо Мудрого ползли по поверхности Артефакта – а также по очкам, экранам и контактным линзам четырех-пяти миллиардов землян.

Наши виды, цивилизации и планеты не могут соперничать, потому что никогда не встречаются.

Прочитав это сообщение впервые, Джеральд почувствовал, как у него отвисает челюсть. Он ничего не мог с собой поделать, хотя понимал, что, изумленно разинув рот, выглядит глупо.

Вихрь виртуальных сообщений, клубившийся на периферии его зрения, начал опадать, как осенняя листва: рассеивался, потому что авторы утратили к ним интерес; все были в смятении.

По обе стороны карантинного стекла все замолчали. Никто не нашелся что сказать. Конечно, если они так же ошеломлены и озадачены, как Джеральд… Шумела система кондиционирования… негромко гудел дисплей, на котором по-прежнему висело заявление Особо Мудрого; люди по всему земному шару вглядывались в него, стараясь понять смысл этого очевидного парадокса.

В этой тишине вдруг настырно зазвонил чей-то телефон – наглое вмешательство, свидетельствующее о срочности. И все равно Джеральд, вероятно, не обратил бы на него внимания, поскольку думал только об удивительном сообщении, если бы за звонком не последовал резкий крик!

Он посмотрел на галерею советников и увидел пожилую женщину: вскочив, она то кричала, то всхлипывала, держа в руках старомодный джоймейкер. «Лейси Дональдсон-Сандер», – говорила идентифицирующая надпись. Принадлежит к числу богатейших людей планеты. Всегда очень уверена в себе. Профессор Нузон сперва пытался ее успокоить, потом, узнав новость, улыбнулся и обнял. Окружающие последовали его примеру – очевидно, у них была причина радоваться.

Что ж, если нам нужно, чтобы что-то вывело нас из транса – из нашего ошеломляющего когнитивного диссонанса, – пусть это будет чья-то радость.