— Сейчасъ тутъ былъ, да, надо полагать, на задворки ушелъ. Колесо у насъ тамъ у телги сломалось, что ли. А вы къ нему?

— То-то и дло, хочу поклонъ отвсить.

— Ой, что такъ? конфузливо проговорила женщина. — Зачмъ же это?

— Хорошимъ основательнымъ христіанамъ всегда отвшиваю. Самъ основательности придерживаюсь и въ другихъ это руководство люблю. Вы меня знаете?

— Еще бы не знать! Вы изъ Быкова. Кабакъ держите. Вотъ мы, бабы, очень ужъ на васъ недовольны, что вы нашихъ мужиковъ спаиваете. Какъ попадутъ въ Быково, такъ ужъ ничего и не жди хорошаго. Вернутся всегда не настоящимъ манеромъ.

— Матушка-голубушка, все это вздоръ. Никого силой споить невозможно.

— Ну, соблазнъ на дорог. А мужики слабы, да еще при своемъ малодушіи…

— Ну, на вашего супруга вы, кажется, не можете пожаловаться.

— Бывало, что и онъ у васъ загуливалъ, а придетъ домой выпивши, да все тычкомъ и наотмашь, такъ какъ же быть довольной-то?

— Пожалуйста, фунтикъ кофейку за это безпокойство… Везъ въ Крюково дьячих передать въ гостинчикъ, да не трафилось ее увидать, такъ ужъ вамъ. Пожалуйте…

Кабатчикъ быстро вынулъ изъ телжки фунтъ кофе, быстро слзъ и протянулъ кофе женщин.

— Ой, что это? Зачмъ же это? воскликнула та.

— Берите, берите. Это за безпокойство, чтобы неудовольствія на насъ съ вашей стороны не было. Про кабатчиковъ дамы думаютъ, что это вороны хищные, анъ выходитъ совсмъ напротивъ. Получайте. Что жъ вы стыдитесь!

— Ну, благодаримъ покорно. Вамъ мужа?

— Очень бы любопытно было его видть.

— Такъ пойдемте въ избу. Сейчасъ я его кликну.

— А лошадь-то можно, я думаю, здсь у воротъ оставить. Вотъ я и возжи черезъ столбикъ перекину.

— Конечно, можно. Никто ее не тронетъ. У насъ смирно.

Кабатчикъ возился около лошади и привязывалъ возжами къ столбу. Въ калитк воротъ показался Емельянъ Сидоровъ, а сзади его въ отдаленіи виднлся староста. Емельянъ Сидоровъ былъ средняго роста мужикъ въ потертомъ пальто и сапогахъ бутылками. Пощипывая рыженькую бородку, онъ говорилъ:

— Прямо къ самовару потрафилъ. Входи, входи, Аверьянъ Пантелеичъ, милости просимъ. Баба! Самоваръ поставь скорича.

— Смотри-ка, фунтъ кофею подарилъ. Вотъ ужъ не ожидала-то! Даже и совстно… показала женщина мужу свертокъ.

— Бери, бери. Чего тутъ совститься-то? Мало мы ему денегъ-то въ Быков оставляемъ! отвтилъ Емельянъ Сидоровъ. — Прошу покорно, Аверьянъ Пантелеичъ…

— Прежде всего дай настоящимъ манеромъ поздоровкаться. Здравствуй, проговорилъ кабатчикъ и протянулъ руку.

— Чего ты въ калитк-то! На порог не здороваются. Входи во дворъ.

— Въ такомъ раз постой, погоди. Поклонился жен гостинчикомъ, такъ надо и мужу…

Кабатчикъ ползъ въ телжку, порылся въ сн, вынулъ оттуда бутылку съ водкой и, войдя во дворъ, протянулъ и руку, и бутылку Емельяну Сидорову, сказавъ: «пожалуйте».

— Спасибо, спасибо. Ну, вотъ теперь, здравствуй… заговорилъ Емельянъ Сидоровъ. — А то вдругъ на порог! На порог здороваться, значитъ, потомъ ссоритъся, а ужъ мы давай лучше въ мир жить.

— А чтобы въ мир намъ жить, такъ даже поцлуемся.

Кабатчикъ отеръ рукавомъ губы.

— Что ты, что ты! Разв нон Христовъ день, чтобы цловаться? забормоталъ Емельянъ Сидоровъ, пятясь, но кабатчикъ ужъ сочно облобызалъ его.

— Такъ крпче будетъ, надежне, сказалъ онъ. — Главная статья въ томъ, что дружбу-то мн съ тобой хочется прочную, надежную водить. — Ахъ, да… Сейчасъ жена твоя сказала, что у тебя колесо у телги поломалось. Какое колесо-то: заднее или переднее?

— Переднее.

— Переднее? Ну, вотъ и отлично. А у меня какъ разъ, есть въ Быков хорошій надежный скатъ, переднихъ колесъ. Подешь мимо Быкова, такъ зазжай и возьми себ.

— Недорого запросишь, такъ отчего же?

— Зачмъ дорого! Что дашь, то и ладно. Вдь колесами я не торгую. У меня другая статья.

— Ну, спасибо. Переднія колеса мн, дйствительно, нужны.

— А у меня они зря стоятъ.

Кабатчикъ, Емельянъ Сидоровъ и староста вошли въ избу. Изба была на полугородской манеръ и состояла изъ кухни и чистой комнаты. Въ чистой комнат, главнымъ образомъ, бросались въ глаза широчайшая кровать подъ ситцевымъ пологомъ съ грудой подушекъ, пузатый самоваръ и стариннаго письма иконы въ углу съ пучками вербы за ними и съ десяткомъ фарфоровыхъ и сахарныхъ яицъ, окружающихъ кіоты. Кабатчикъ усердно сталъ креститься на иконы и, кончивъ, опять сказалъ: