— Пьянъ? — всплеснула руками жена Петра Михайлыча. — Такъ я и знала, что онъ здсь пьянствуетъ, потому статочное-ли дло, чтобъ ухать на охоту на одинъ день и три дня домой не показываться! Ахъ, мерзавецъ! Ахъ, подлецъ!

— Маленько загуляли, это дйствительно, — отвчалъ егерь и сталъ расталкивать спящаго Петра Михайлыча, говоря: — Петръ Михайлычъ! Вставайте! Пріхали… Судруга ваша васъ дожидаются.

Въ отвтъ Петръ Михайлычъ только мычалъ. Супруга подскочила къ телг, схватила Петра Михайлыча за волосы и начала его раскачивать приговаривая:

— Вставай, вставай, пьяница! Подемъ домой скорй, путанникъ несчастный! Вдь ты дло дома бросилъ! Платежи у тебя по длу. Въ лавку къ приказчикамъ съ векселями со всхъ сторонъ такъ и лзутъ, а ты даже не распорядился, чтобъ деньги приготовить…

Петръ Михайлычъ поднялся въ телг и слабо боролся съ супругой, защищаясь отъ нея.

— Маша! Маша! Оставь! Что это такое?! Я не сплю, — говорилъ онъ.

Стоявшія около крыльца двушки, мальчишки и бабы смялись.

Петра Михайлыча вынули изъ телги. Онъ былъ совсмъ въ растерзанномъ вид: безъ картуза, въ растегнутомъ пиджак, подъ которымъ не было жилета, съ всклокоченной головой и лицомъ, оцарапаннымъ въ нсколькихъ мстахъ о дно телги. Онъ стоялъ покачиваясь и смотрлъ на всхъ посоловлыми глазами.

— Домой! Сейчасъ домой! демъ домой! Что-жъ ты стоишь, остолопъ! — кричала жена. — Мужикъ! Гд его шапка?

— Позвольте, сударыня… Какъ-же домой, коли они съ нами еще за вчерашнія псни не разсчитались? — заговорили двушки. — Намъ пятерымъ по сорока копекъ слдуетъ.

— И мн за полдня три гривенника… — выступилъ кузнецъ Калистратъ.

— Какія такія псни? Какіе такіе три четвертака? Вонъ! Ничего я не знаю! — вопила жена и толкнула черноглазую Аришку въ грудь.

— Ты, барыня, не толкайся! — въ свою очередь крикнула та, вся вспыхнувъ. — Я сама сдачи дамъ. Мы за своимъ пришли, мы за деньгами, потому намъ за псни не заплачено.

— Ну, чего вы лзете-то? Не пропадутъ ваши деньги! Чего вы съ можемъ къ горлу-то приступаете? Не въ послдній разъ къ намъ Петръ Михайлычъ пріхалъ. Посл заплатитъ, — усовщивалъ двушекъ егерь.

— Нтъ, ужъ теперь въ послдній! — подхватила жена Петра Михайлыча. — Вижу я, какая это охота! Это только пьянство одно, кутежъ и больше ничего! Ну! что-жъ ты, выпуча глаза-то, стоишь! Иди на крыльцо! Вдь поправиться надо. Нельзя-же теб эдакимъ чучелой домой хать.

— Маша! Маша! Ты не очень… Зачмъ такъ?.. — бормоталъ хриплымъ пьянымъ голосомъ Петръ Михайлычъ и съ помощью егеря началъ взбираться на крыльцо.

Жена отправилась за нимъ слдомъ.

— Сейчасъ, сударыня, на желзную дорогу подете, такъ я подожду? — спрашивалъ ее Степанъ.

— Сейчасъ, сейчасъ. Будетъ ужъ ему здсь пьянствовать!

— Барыня, а барыня! Петръ Михайлычъ! Такъ какъ-же деньги-то? Вы разсчитайтесь! Что-жъ это такое, помилуйте… Теперича я изъ-за гармоніи второй день прогуливаю… — говорилъ кузнецъ Калистратъ.

Петра Михайлыча привели въ избу и посадили на диванъ. Жена, ругая его, начала поправлять ему на голов волосы.

— Нтъ-ли у васъ хоть квасу? Дайте ему, подлецу, отпиться! Вдь такъ нельзя хать домой. Видъ у него такой, что только чертей съ него теперь писать, — говорила она хозяйк избы.

— За квасомъ сколько угодно можно въ лавочку послать, — отвчала та.

Послано было въ лавочку за квасомъ и Петра Михайлыча начали отпаивать имъ. Мало-по-малу онъ сталъ приходить въ себя и тяжело отдувался.

— Маша! Маша! Надо двицамъ за грибы заплатить. Я грибовъ купилъ, — говорилъ онъ, досталъ изъ кармана трехрублевку и передалъ егерю сказавъ:- Возьми, разсчитайся.

— Грибовъ! На три рубля грибовъ! Господи Боже мой!

— Тутъ, Машенька и раки…

— А мн-то, Петръ Михайлычъ, за то, что я за вами верхомъ здилъ? — выступилъ изъ другой комнаты мальчишка.

— Вотъ теб полтинникъ и убирайся вонъ! — сунула ему мелочи жена Петра Михайлыча и крикнула:- Да одвайся-же, Петръ Михайлычъ! Вдь иначе мы на поздъ опоздаемъ. У тебя вексель въ Петербург у нотаріуса протестованъ. Нужно заплатить по векселю…

— Ну?! Ахъ, ты Господи! Вотъ уха-то! Да какъ-же вы тамъ?..

Петръ Михайлычъ почесалъ досадливо затылокъ и засуетился, но его такъ и качало изъ стороны въ сторону. Онъ надлъ на голову мужицкую шапку.

— Не твоя, не твоя… Экъ до чего допился! Мужицкую шапку надваешь! — остановила его жена. — Гд-же твоя фуражка?

— Обстоятельство вышло… — махнулъ Петръ Михайлычъ рукой. — На утокъ охотлся и въ воду свой картузъ обронилъ.

— Часъ отъ часу не легче! Какъ-же ты въ эдакомъ вороньемъ гнзд по городу отъ желзной дороги домой подешь…

— Ну, что длать… Карету наймемъ…