— Времечко, - сплюнул капитан.

Судских на этот раз приходил в себя тяжело. В голове мощный оркестр наяривал заключительную часть «Боле­ро> Равеля, тело, повинуясь дирижеру, исторгало один сплошной вопль, глаза не хотели открываться, да и жить не хотелось.

Его никогда не били. Сам драться не любил, и с ним не дрались.

За одну ночь он получил тройную порцию справедли­вости беспредела и беззакония силы.

Сознание затмилось опять, когда его подняли и по­несли куда-то по коридору, который норовил превратить­ся в сияющий никелированный желоб.

— My как? — услышал он знакомый Голос.

— Погано, — ответил Судских.

— Так тебе и надо, — без сожаления позлорадствовал Голос. — Закон жизни неизменяем: петы бьешь, тебя бьют.

— Закон слабых, — возразил Судских. — А простой мужик лучше тебя задачку решил. Без омонов и шмонов жить надо.

— Очень умный стал? Сермяжной правоты набрался? Ничего, я тебе еще дам возможность жить по этой правде...

2-7

Нехорошее предчувствие саднило младшего Мастач­ного. Когда с такой выверенной методичностью и хлад­нокровием уничтожают торговые точки, это не пустячок, хотя и дорогостоящий, не война кланов и улиц, это — политика. Это или красные пошли на белых, или хохлы на евреев, или в общем котле выкипает терпение.

«Кому я перешел дорогу? — доискивался причин Аль­берт Васильевич. — С конкурентами лажу, со всеми фрак­циями в Думе дружу, по мне что Лебедь, что Лужков, что Таня Дьяченко, был бы навар. Я человек мирный».

Раздумья привели его к одному выводу: надо встре­чаться со своим шефом безопасности Луповым и послу­шать его доводы.

Добравшись до своего офиса и Кривоколенном пере­улке, он первым делом вызвал к себе Лупова. Дожидаясь, он выпил литровую бутылку минеральной воды.

Жара донимала его, даже когда он совершал короткий переход из своего лимузина с кондишеном до офиса с кондишеном, в любом другом помещении без прохлады он умирал от духоты. Он корил себя за чрезмерное по­требление жидкости, но, дорвавшись до питья, остано­виться на середине не мог. Впрочем, во всем проявлялся его упрямый характер, если сказать для хваленой газетной статьи, в обиходной речи это называется жадностью, в па-' учной терминологии синдромом Чубайса — Дьяченко.

Происходящее с ним Альберт Васильевич относил к потере равновесия в природе, к ухудшению климата и эко­логии в целом. В кои-то веки на Москву обрушился ура­ган! То жара под сорок, то ливень ведрами. А при чем тут он? Природа мешает ему жить нормально, заставляет из­лишествовать. «Добаловался человечек,— рассуждал он о посторонних, — нарушил закон сублимации Фрейда, вот природа и возмутилась... Все суки».

Вошел начальник службы безопасности.

Мастачный оглядел его с неприязнью. Года три назад, когда он брал на службу Лупова, бывшего майора КГБ, Лупов был преданным ему и деятельным работником, но в последнее время у него появилось собственное мнение. Дошло до Альберта Васильевича, что Лупов открыл на имя жены фирму и проворачивал через нее прибыльные сдел­ки, пользуясь осведомленностью в делах шефа. Отстроил особняк в три этажа, завел дня себя джип «юкон», «мерс» для жены, организовал Принстопскнй университет для сына, а рок-звезду Гарри Малфейза (Гришу Малофеева) в мужья дочери — будет такой преданным?

«Мое наворовал, у меня награбил, на мои бабки вы­рос, поросячья морда», — суммировал Альберт Василье­вич и грустно усмехнулся: когда-то и он папане в ротзагля- дывал. Такова жизнь, обижаться не стоит. Будучи поря­дочным, миллионов не наживешь.

— В курсах? — спросил он Лупова.

— Москва гудит, — понимающе ответил Лупов.

— А чьих рук дело, Москва не гудит? Кто и почему наехал?

— И про это гудит, Альберт Васильевич. Говорят, ма­фия и банкиры зажрались, мелочь пожрали, теперь друг друга поедом едят до полного истребления.

— Хватит ерничать, переведи с эзопова на русский. Я тебе не за байки плачу, — запыхтел Ааьберт Васильевич, открывая новую бутылку воды. — Кто, что, почему?

— В преферансе это мельницей называется, — снисхо­дительно отвечал Лупов. — Баркаши решили показать всем, кто хозяин в стране. По моим сведениям, у Буйнова ук­рылся генерал Судских, каким-то образом его обидели ра­ботнички вашего папаши.

— Что за глупость? — недоуменно развел руками Аль­берт Васильевич. — В отставку верного пса — это по-на­шему, так Судских любое движение, любая партия с рука­ми и ногами оторвут. Но при чем тут мои ларьки?

— При том. Bain папаня решил его лабораторию при­карманить.

— Выбирай выражения! — рассердился тучный Альберт Васильевич. Пламя в нем не занялось, и он ехидно тлел. — Надоели ваши выверты. Как вы относитесь к моему предло­жению расстаться?

— С полным удовольствием.

Раздражение прорвалось:

~ Накрал, нахапал — и в кусты?

— Зачем в кусты? — ухмыльнулся Лупов. — Время ха­панья прошло, пора определяться. Я к Блинову ухожу, там атмосфера чище. А вам бы пора лыжи точить. Жара, зна­ете ли, паленым крепко пахнет.