В школе мы не только учились, но и развлекались. Мы обожали ставить спектакли. Как-то раз я написала скетч, посвященный коррупции, по мотивам «Ромео и Джульетты». Ромео в моей пьесе был государственным чиновником, который проводит собеседование с людьми, желающими поступить на работу. Эта роль досталась мне самой. Первой соискательницей была красивая девушка. Ромео задавал ей до смешного легкие вопросы, например:

– Сколько колес у велосипеда?

– Два, – отвечала она, и Ромео восклицал:

– Какая блистательная эрудиция!

Следующим соискателем был мужчина, и Ромео задавал ему вопросы, на которые невозможно было ответить.

– Назовите марку вентилятора, который стоит в соседнем кабинете, – требовал он.

– Откуда же мне знать? – пожимал плечами злополучный соискатель.

– Неужели не знаете? – усмехался Ромео. – А еще написали в резюме, что имеете докторскую степень!

Разумеется, на работу он принимал девушку.

Девушку играла Мониба. Еще одна наша одноклассница, Аттия, играла секретаршу Ромео. Ее остроумные реплики добавляли в пьесу соли и перца. На спектакле зрители буквально катались со смеху. Я очень ловко передразнивала людей, и на переменах подруги просили меня изобразить кого-нибудь из учителей, чаще всего господина Обайдуллу. Несмотря на тревожные события, происходившие вокруг, мы по-прежнему любили шутить и смеяться.

Военная операция, проведенная в конце 2007 года, не избавила нашу долину от талибов. Хотя правительственные войска были повсюду, Фазлулла продолжал каждый день выступать по радио. В 2008 году ситуация стала еще более напряженной, участились убийства и взрывы. В те дни мы все ощущали, что оказались между Талибаном и армией, словно между молотом и наковальней. Аттия часто дразнила меня, спрашивая, кто лучше – талибы или армия?

– Если на тебя готовятся напасть лев и змея, стоит ли ломать голову, кто из них лучше? – неизменно отвечала я.

Наша школа оставалась заповедным оазисом, куда не проникали извне никакие кошмары. Все мои одноклассницы хотели стать докторами, лишь я одна мечтала стать изобретателем и придумать машину, которая выведет из строя все оружие талибов, а их самих выдует из нашей долины, точно мощный пылесос. Но разумеется, над нашей школой тоже нависла угроза. Некоторые мои подруги бросили учебу. В своих выступлениях по радио Фазлулла постоянно твердил, что девочкам следует сидеть дома. Его люди начали взрывать школы. Правда, обычно они делали это после комендантского часа, когда школьные здания пустовали.

Первой взлетела на воздух Шавар Зангай, государственная школа для девочек в Матте. Мы поверить не могли, что кто-то решился на подобное злодеяние. Но за первым взрывом последовали другие, они происходили почти каждый день, даже в Мингоре. Два раза бомбы разрывались так близко от нашего дома, что стены сотрясались и с полок падали вещи. Один из этих взрывов произошел, когда я была в кухне, и с тех пор я стала бояться заходить туда.

В последний день февраля 2008 года я находилась в кухне, когда раздался оглушительный грохот. Бомба разорвалась совсем рядом. Как всегда, мы стали звать друг друга, чтобы удостовериться, что все целы и невредимы: «Хайста, пишо, бхаби, Хушал, Атал!» Потом до нас донесся вой сирен. Казалось, все машины «скорой помощи», которые имелись в Мингоре, мчатся по улицам. Вскоре выяснилось, что террорист-смертник устроил взрыв на баскетбольной площадке у средней школы Хаджи Баба. Один из полицейских офицеров, Джавид Икбал, был убит террористом-смертником в отдаленном районе, куда он скрылся, пытаясь спастись от Талибана. Он был родом из Мингоры, поэтому тело его доставили сюда, чтобы похоронить со всеми полагающимися почестями. Талибы устроили очередной теракт во время похорон. В результате взрыва погибло пятьдесят пять человек, в том числе маленький сын Джавида Икбала и множество наших хороших знакомых. Десять членов семьи Монибы присутствовали на похоронах, и все они были ранены или убиты. Мониба была в отчаянии, весь город – в шоке. Во всех мечетях читали поминальные молитвы по убитым.

– Тебе не страшно? – спрашивала я отца.

– По ночам страхи всегда крепнут, джани, – отвечал он. – Но утром, при солнечном свете, к нам вновь возвращается смелость.

Это было чистой правдой. Все мы, конечно, боялись, но наше мужество пересиливало страх.

– Мы должны освободить нашу долину от талибов, – говорил отец. – Тогда все страхи останутся в прошлом.

Во времена кризиса мы, пуштуны, всегда прибегаем к старым испытанным средствам. В 2008 году старейшины долины созвали собрание, названное Кауми Джирга (Объединенный совет старейшин), чтобы решить, как бороться с Фазлуллой. Три местных активиста, Мухтар Хан Юсуфзай, Хуршид Какаджи и Захид Хан, ходили из худжры в худжру, убеждая старейшин принять участие в этом собрании. Главой старейшин являлся белобородый старец семидесяти четырех лет по имени Абдул Хан Халик, некогда, во время визита английской королевы в долину Сват, бывший ее телохранителем. Хотя мой отец не был ни старейшиной, ни ханом, ему тоже предложили принять участие в этом собрании. Все знали, что он не боится вслух выражать свое мнение. Хотя отец был особенно красноречив, когда говорил на пушту, он мог произносить речи и на урду, который считается в Пакистане государственным языком. К тому же он свободно говорил по-английски, а значит, мог служить связующим звеном между долиной Сват и большим миром, лежащим за ее пределами.

Почти каждый день отец от имени совета старейшин долины Сват выступал против Фазлуллы в СМИ.

– Что вы творите? – спрашивал он. – Вы разрушаете нашу культуру и губите человеческие жизни!

– Я готов стать членом любой организации, которая борется за мир, – говорил мне отец. – Если мы хотим разрешить конфликт или спор, прежде всего необходимо говорить правду. Если у тебя болит голова, но ты говоришь доктору, что у тебя болит живот, разве он сможет тебя вылечить? Только правда принесет исцеление. Только правда победит страх.

Я часто сопровождала отца, когда он встречался с другими правозащитниками, в особенности со своими старыми товарищами Ахмедом Шахом, Мухаммедом Фаруком и Захидом Ханом. Ахмед Шах был владельцем школы, где работал Мухаммед Фарук, и мы часто встречались на теннисной площадке у этой школы. Захиду Хану принадлежал отель, у него была большая худжра. Когда друзья отца приходили к нам домой, я приносила им чай, а потом тихонько усаживалась на пол и вслушивалась в их разговоры.

– Малала не только дочь Зияуддина, – часто повторяли они. – Она наша общая дочь.