Никому до нее не было дела. Да и разве могло быть иначе? Ей ведь тоже ни до кого нет дела. И никогда не было. Вообще ни до кого. Она лишь делала вид, что у нее все хорошо.

Юлия издала хриплый смех, который эхом разнесся по помещению. Затем она внезапно умолкла, мрачно уставившись в свой кубок, мечтая только об одном, — с головой окунуться в это ярко-красное вино.

Она чувствовала в себе абсолютную пустоту. Видимо, ее болезнь постепенно съедала в ней то, что когда-то жило в ней, что-то невидимое, но очень важное. Жизнь оказалась жестокой шуткой. У Юлии было все, что только нужно, чтобы быть счастливой: деньги, состояние, красота, полная свобода делать все, что хочешь. Разве она не была способна в трудные минуты оставаться жесткой и непреклонной, чтобы все повернуть в свою пользу?

Тогда почему жизнь стала такой невыносимой? В чем Юлия жестоко просчиталась?

Когда она снова подняла кубок, пытаясь сделать очередной глоток горького вина и вместе с ним глотнуть того чувства, которое в ней поднималось, ее рука тряслась. Юлии казалось, будто она задыхается.

Сегодня она не будет думать ни о чем неприятном. Она будет думать только о том, что делает ее счастливой.

Что делало ее счастливой раньше?

Она вспомнила, как на вилле в Риме она бежала к Марку, когда тот приходил домой. Он шутил с ней, баловал ее, обожал ее. На глазах у Юлии заблестели слезы, когда она заставила себя вспомнить о том, как Марк нарушил свое обещание любить ее, что бы она ни сделала. Она вспомнила, что, когда брат больше всего был ей нужен, он от нее отвернулся.

Выбросив Марка из головы, Юлия стала вспоминать других людей, с которыми у нее были самые тесные и близкие отношения: отца, мать, Клавдия, Кая, Атрета, Прима, Калабу. Каждое из этих имен отдавалось в ней болью, гневом, негодованием, жалостью к себе — и в каждом случае Юлия находила для себя какую-то защиту, какое-то самооправдание. Никто из них не имел права указывать ей, как надо жить. Никто! Но именно это все они постоянно пытались делать.

Отец хотел, чтобы она была такой, какой он хотел ее видеть, а не такой, какая она есть. Клавдий хотел, чтобы она стала копией его первой, умершей жены. Надо же было быть таким глупцом, чтобы помчаться искать ее, когда ее не оказалось дома. И не ее вина в том, что он упал с лошади и сломал себе шею. Кай был жесток. Ему были нужны только ее тело и ее деньги, чтобы получать наслаждения, а когда обстоятельства обернулись против него самого, он стал ее избивать и обвинять во всех своих бедах. Кай отравил ей жизнь. И чем еще она могла отплатить ему за это, как не отравить его самого?

При мысли об Атрете у Юлии заныло сердце. Атрет, самый красивый из всех мужчин… Как же она его любила! Никогда и нигде во всем Риме не было такого гладиатора. Для нее он был подобен сияющему богу — совершенные черты лица, голубые глаза, мощное тело. Сколько женщин — да и мужчин тоже — сходило от него с ума, а Атрет больше всего на свете хотел быть с ней. По крайней мере, до тех пор, пока она не решила оградить себя от его полной власти над ней, отказавшись от предложения выйти за него замуж, предпочтя брак по расчету с Примом. После этого ее оставил даже Атрет, чья плебейская, варварская мораль превзошла благоразумие.

Юлия нахмурилась, когда все эти люди, оставшиеся в прошлом, вихрем пронеслись в ее воспоминаниях. Если бы ей выпала возможность вернуться в прошлое и все начать сначала, что бы она сделала по-другому? Как можно было бы что-то изменить и остаться при этом самой собой? Вспоминая о каждом из этих людей, Юлия устраивала своеобразный суд, заранее отметая все обвинения в свой адрес. И все же в сердце оставались какие-то сомнения: можно ли было считать, что жизненные обстоятельства сложились для нее так неблагоприятно, или же она сама загнала себя в угол?

Она снова глотнула вина, стараясь притупить боль в груди. Но боль становилась все сильнее.

Если бы Юлия не вступила в брак с Примом, все сейчас было бы иначе. Атрет наверняка до сих пор был бы с ней. Разве он не купил для нее виллу? Разве он не хотел, чтобы она была его женой?

Она вспомнила о том ребенке, который родился у нее от Атрета, и ей стало еще больнее — все ее тело пронизал холод. Казалось, в ее ушах до сих пор эхом отдавался слабый и беспомощный плач, и ей не давали покоя ее собственные слова: «Оставь его где-нибудь на скале подыхать».

Юлия крепко закрыла глаза, ее пальцы побелели, сжимая кубок. Она не виновата. Атрет сказал, что ненавидит ее. Он сказал, что ему не нужен ребенок. Сказал, что никогда не признает его своим. И что ей оставалось делать?

Хадасса умоляла ее: «Это же твой сын. Посмотри на него».

Сын Атрета.

Ее собственный сын.

Юлия застонала, стараясь избавиться от этих мучительных воспоминаний, чтобы они больше никогда к ней не возвращались. Боль внутри нее стала просто невыносимой.

Во всем виновата Калаба. Калаба с ее хитростью, ложью, ее ловким умением манипулировать. «Теперь можешь забыть об этом. Все кончено». Теперь в ушах Юлии эхом отдавались слова Калабы. Снова и снова она слышала ее соблазнительные рассуждения о том, что каждый из тех, кого Юлия знала, обидел ее… Калаба с ее сладкими уверениями в том, что ни один мужчина не может понять и полюбить женщину так, как другая женщина.

«Со мной ты всегда будешь свободна. Ты можешь делать все, что хочешь».