– Ты должен быть сильнее этого, – повысила голос Бибера и стерла улыбку с лица. – Поверь мне. Я чувствую. На меня не действует магия не потому, что я сопротивляюсь ей. Не потому, что я сильнее ее. Нет. Я в ней как выдра. Я плыву в ней, но она не смачивает мою шкуру. Я пропускаю ее мимо. Я не борюсь с ней. Не закрываюсь. Я просто всегда чуть в стороне. Ты можешь научиться этому. В тебе великая сила, я чувствую ее. Нужно всего лишь не применять ее. Отступить. Не сдаться, но сделать шаг назад. Или в сторону. Попробуй. Не спеша. Медленно. Постепенно. Не подставляй себя под клинок!

– Отпусти мою руку, – попросил сестру Игнис и, увидев испуг на ее лице, улыбнулся. – Бибера права. Надо пробовать. Не забывай, Светлая Пустошь полна не только этой магией, в ней достаточно мерзких тварей, с которыми, возможно, придется сражаться. На что я буду годен в твоих объятиях?

Процелла отпустила руку Игниса. Масло тут же поползло в его глотку.

– Не отъезжай от меня быстро, – попросил он, скорчив гримасу. – Отдаляйся постепенно.

…Игнис справился с магией Светлой Пустоши только на пятый день пути. Именно тогда он услышал сетование Биберы, что кончается овес, и скоро нечем будет кормить лошадей, и что она не предполагала, будто их отряду придется миновать и деревни, и рынки, и даже дозорные башни. Именно на пятый день пути Игнис различил не мутные тени, не Ирис, не Телу Нимис, не Вискеру, не Каму, не собственную мать, а Процеллу и Биберу. Последняя сидела у крохотного костерка, собранного из промороженных коряг, а первая стояла в пяти шагах от Игниса и смотрела на него с ужасом.

– Все, – прошептал он и сполз с лошади. – Кажется, я уже здесь. Сколько прошло часов?

– Пять дней, – отозвалась Бибера. – И все эти пять дней ты ничего не ел, не пил и даже не сползал с лошади по нужде. Я даже начала опасаться, что ты или лопнешь, или высохнешь.

– Ни то ни другое, – покачал головой Игнис.

Пошатываясь, разгоняя туман в глазах, он двинулся к краю Пустоши, который все еще был рядом. Прорвал руками, головой, плечами мутную пленку. Вдохнул чистый, звенящий, морозный воздух. Поразился красоте сверкающих белыми пиками гор Балтуту. Где-то там, на востоке, лежало самое прекрасное место в Анкиде – королевство Лапис. Горная долина, окаймленная с юга ледяным потоком реки Малиту. Снег, лежавший на ближних холмах, на кронах недалекой рощицы, на крышах заброшенной деревеньки и дозорной башни, искрился, отражая солнечные лучи. Игнис скинул плащ, упал в снег лицом и замер.

Он вернулся минут через десять. Прошел через пленку Светлой Пустоши, поморщился от ее погани, присел у костра, взял из рук Биберы плошку каши, фляжку вина. Начал жадно есть. Светлая Пустошь больше не имела над ним власти. Хотя то, что таилось в ее середине, теперь он даже боялся себе представить.

– Судя по местности, – повернулся он к Процелле, – мы на окраине Кирума. Деревенька и дозорная башня в паре лиг мне показались знакомыми. Правда, когда-то они были в полусотне лиг от края Светлой Пустоши.

– Все меняется, – подала голос Бибера. – Как ты справился? Я ведь не верила.

– Я перетерпел, – после долгой паузы проговорил Игнис. – Мне приходилось терпеть боль. Много дней. Ужасную боль. Конечно, я не могу похвастаться, что на меня боль не действует. Да и тем, что магия на меня не действует, я тоже похвастаться не могу. Но когда долго терпишь боль, конечно, если она не калечит тебя, то вдруг понимаешь, что она уменьшается. Или ты сам становишься больше, чем она. Или привыкаешь, не знаю. Я перестал бороться с этой магией и стал ее терпеть. Но вот эти, как ты говоришь, пять дней я словно провисел прибитый гвоздями к стене! Энки, благословенный!

Игнис потрогал собственные предплечья, ощупал ноги и сбросил куртку. Рубаха его была окровавлена. Процелла испуганно вскрикнула. Он засучил рукава. Там, где шесть лет назад его тело пробивал насквозь подручный Никс Праины по имени Донум, снова зияли раны. Кровь хлюпала и в сапогах. Игнис принялся разуваться.

– Процелла, – попросил он. – Найди у меня в мешке кисет со снадобьями. Это, конечно, магия. Но она вернула то, с чем я уже давно распрощался.

– Ты перенес и такое? – прошептала Бибера.

– И такое, – кивнул Игнис. – И подобное. И много раз. Но когда я оборачиваюсь, чтобы вспомнить, что было самым страшным, то вспоминаю не пытки, не истязания, ничто из этого. А только три мига в своей жизни. Тот, в который я узнал, что моя семья уничтожена. Это случилось в маленьком галатском городке в предгорьях Абанаскуппату. Тот, недавний, в котором увидел, как из тела моей жены, под ее сердцем, выходит острие пущенной в меня стрелы. И тот, уже давний, в котором я видел, что убивают спасшего меня друга. Я был уверен, что его убили, но, к счастью, кажется, он остался жив.

– Его ведь зовут Син? – спросила Бибера.

– Откуда ты знаешь? – поразился Игнис, да так, что едва не отдернул руку от перевязывающей его Процеллы.

– Он тот, кто научил меня тому, что я знаю, – пожала плечами Бибера. – Он редко, очень редко бывал у Бенефециума, наверное, тот ему сказал, что есть в семействе Ренисус наполовину безродная девчонка, на которую не действует никакая магия. Ни Тутус, ни Церритус, ни Зелус, ни даже Аша – никто не мог надо мной подшутить. И Син захотел со мной поговорить. Поговорить, ничего больше. Он говорил со мной раз десять или двенадцать. Не помню. Сколько раз появлялся в Бэдгалдингире, столько раз и говорил. И ничего больше. Всякий раз находил для меня время. Я даже не могу рассказать точно, о чем были наши разговоры. О всяких глупостях. Почему приходит зима? Отчего светят звезды? Как растут деревья. Что мне делать, когда я вырасту? Почему не падает башня угодника в Бэдгалдингире, если ей и в самом деле столько лет? Почему так долго живет Бенефециум? Откуда взялась Сухота? Что мне делать, когда вернется Лучезарный?