— Сказали.

— Кто?

— Есть люди. Не здесь.

— На той стороне, значит. Ладно, возьму тебя с собой, показывай, где браслеты. Или парням отдам. Позабавятся они с тобой, а потом продадут в рабство. Куда-нибудь за Иртыш. Или — в Кафу, там извращенцев много. Вот и выбирай. Думаю, уж лучше под следствием. Пойдешь на сотрудничество со следствием, много особенно не дадут, отсидишь свое — выйдешь. Наверняка и денежки уже где-то припрятаны… Ну, что ты так смотришь? Не прав? Прав. И ты это знаешь. И очень хорошо понимаешь — лучше три, пять, да хоть десять лет отсидеть — зато потом выйти, чем остаться здесь… не туристом, а навсегда. Навсегда! Подельники твои искать тебя не будут — оно им надо? Не так уж ты и нужна. Да и в деле, скорее всего, оказалась случайно… ведь так?

— Умный… Давай, зови мальчишку.

— Вот и молодец, вот и умница. Значит, вместе домой пойдем… Браслетик где?

— За юртой, у коновязи, в кусточках.

— Вот прямо так?!

— А чего стекло прятать?

Ратников вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. Подмигнув Артему, посмотрел на убитых вражеских воинов со стрелами в груди.

— Вах, Мисаиле!

— Уриу! Как ты, брат?

— Славно. Весна!

Действительно — весна, кто бы спорил? Свежая зеленая травка, молодая листва, небесная просинь… и море! И желтый песочек пляжа…

— Один ушел, — вытерев о траву окровавленную саблю, доложил Утчигин.

— Кривоногий? Тот, что стерег пленников?

— Нет. Окунь. Повезло… Кривоногий… стерег пленников? — парни озабоченно переглянулись. — Выходит, ушли двое.

— Черт с ними, — обнаружив в кустах у коновязи синенький стеклянный браслетик, Ратников тряхнул головой. — Не думаю, чтоб они осмелились напасть на кочевье. Ладно… Давайте прощаться, друзья!

— Ты уходишь? Вот прямо сейчас?

— Да. Мне нужно спешить, братцы. Сегодня с рыбаками до Кафы, а там…

— И что? — обиженно похлопал глазами Утчигин. — Даже у костерка напоследок не посидим, не попируем?

— Почему же не посидим? — Михаил задумчиво почесал бородку. — Сгоняйте-ка пока на охоту, парни!

— О! Это мы мигом. А с рабами что делать?

— Возьмите в кочевье… только не в рабы, в работники, слуги. И если кто-то из них захочет вернуться домой…

— Мы поняли тебя, брат. Не сомневайся, сделаем, как скажешь.

Вскочив на коней, воины Ак-ханум унеслись в степь. Проводив их взглядом, стоявший рядом Артем улыбнулся:

— Вот и славно все кончилось. Хорошо.

— Славно. Ну, что, пора и домой? Пошли, брат…

Юрта оказалась пустой! Хитрая Алия либо сумела таки развязаться, либо каким-то иным образом достала еще один, припрятанный где-то браслет… может, даже зубами…

Сука! Хитрая и коварная сука!

Ушла…

И браслет подсунула не тот, что нужно — не желтенький, а синий. Что ж… похоже, выбора не было.

— А где Алия? Ты что, ее…

— Ускользнула, зараза. И, знаешь, Артем, мы с тобой не сразу домой попадем… а через некоторое время.

— Да понимаю я все, не маленький!

— Та-ак… солнышко у нас где? — Ратников глянул на пыльный солнечный луч… — Ага. По моей команде бросимся строго на запад, во-он туда, к той стеночке. Раньше Алии будем! Готов?

— Угу.

— Ну, тогда пошли… Раз-два! — обняв Тему за плечи, Ратников сломал браслет…

Что-то свистнуло… Вылетевшая невесть откуда стрела пронзила мальчишке шею.

Подняв тучу пыли, полуторка с потрепанной, недавно выкрашенной зеленой краской, кабиной и разбитым кузовом затормозила на просторной площади, неподалеку от двухэтажного здания, явного новодела, но с колоннами и фронтоном, посередине которого сверкал на солнышке белый гипсовый герб УССР.

— Ну все, приехали, — распахнув дверцу, высунулся из кабины шофер — скуластый чернявый парень в замасленной кепке. — Станция «Вылезай».

— Ну, спасибо, брат, — подхватив небольшой коричневый чемоданчик, из кузова выпрыгнул аккуратно подстриженный брюнет в застиранной гимнастерке с отпоротыми погонами и в синих диагоналевых галифе, которые обычно шили для штабных работников, но почти свободно продавали на любой толкучке.

Лет двадцати восьми, высокий, с приятным лицом и небольшими щегольскими усиками, парень был явно из тех, кто нравится женщинам, но почему-то не производил впечатление ловеласа. Может быть, потому, что карие, прищуренные от солнца глаза его смотрели необычно серьезно и строго.