— Вон тот, — поставив еще один кувшин, незаметно кивнул подошедший хозяин. — В углу который.

Он! Правильно угадал, значит.

Ага… вот и еще один — этот явно местный, татарин или, скорее, кыпчак, лицо, как тарелка, плоское, узкоглазое, злое, одежка дорогая, да грязная, за поясом плеть…

— Ай, ай, Караим-мурза, как я тебя рад, уважаемый, видеть! — выскочив из-за стола, рассыпался в любезностях новгородец. — Садись, садись, дорогой.

— Зыдырав буть, Окун. Чэго звал?

— Так, может, поначалу откушаем?

— Некогда минэ кушат! Гавары! На сто дырхэм сагласен? Нэт — ухажу.

— Эй, эй, постой, уважаемый Караим-мурза. Сто дирхемов за шестерых пленников, это, знаешь, слишком. Здесь ты их за такую цену нипочем не продашь.

— Я и нэ прадаю. Пуст у минэ будут.

— Ну и сдохнут они у тебя с голоду. И что? Ведь точно — за зиму сдохнут!

— Пуст!

— Караим-мурза! А за полсотни дирхемов ты себе хорошего коня купишь, ай!

— Полы сотна? Нэт.

— И невольники у тебя — дохлые, ты ж сам знаешь.

— Сотна! И — всэх бэры.

— Все мне не нужны, уважаемый. Только те шестеро, о которых мы с тобой уговаривались.

— Сэмдесат!

— Шестьдесят. Ну сам подумай, на что тебе эти доходяги?

Долго не спорили, то ли Караим-мурза и в самом деле куда-то торопился, то ли все уже было давно решено и осталось лишь уточнить оплату. На чем-то сошлись… на семидесяти, кажется. Со скорбным лицом новгородец отсчитал монеты. Мурза ухмыльнулся, встал… намахнул на ход ноги кружку, вышел, пошатываясь.

Скорбная мина на лице новгородца враз сменилась самой довольной улыбкой:

— Целовеце! Вина давай. Самого лутцего!

— Эй, эй… — Михаил поспешно задержал служку. — Скажи хозяину, пусть даст кислое.

— Кислое?

— Тсс!!! Самое что ни на есть. Чтобы аж скулы сводило.

— Не понял тебя, госпо…

— Хозяину мои слова передай!

Отпив из кубка, новгородец скривился и заплевался:

— Целовек! Целовек! Ты цто принес-то? Кисло!

— Вот и у меня, кажись, кислятина, — Ратников тут же пересел к парню. — А думал — показалось.

— Да ницего не показалось! Попробуй-ко, добрый целовек. Ну разве такое пить можно?

— Пусть другое несут! И уж теперь — два кувшина. Бесплатно! Эй, хозяин! Корчмарь! А ну, иди-ка сюда, любезный. Убирай свою кислятину. Тащи другое, хорошее! Вот… это другое дело.

Попробовав мигом принесенное служкой вино, молодой человек улыбнулся:

— Меня Мисаилом зовут.

— А я — Окунь.

— Из Новгорода? Говор-то новгородский.

— Из Новгорода, — парень кивнул, внимательно поглядывая на Мишу. — А ты откель будешь?

— Да, почитай, из местных. Боярыни одной управитель и доверенный человек.

— Рядовиц, цто ль?

— Сам ты рядович. Сказано тебе — доверенный человек!

— А боярыня твоя кто?

— Госпожа Ак-ханум, очень богатая и влиятельная вдовица.

— Ак-ханум?! — обрадованно переспросил собеседник. — Так я ж про нее слышал. И ты, Мисаиле, у нее — в доверенных людях?

— Именно так и есть.

— Ах… это хорошо, цто я тебя встретил. Я ведь не просто так здесь, в татарах. Пленников выкупаю — народ по папертям собирает выкупное, а я вот — тут занимаюсь.

— Хорошее дело, — Ратников широко улыбнулся. — И многих уже выкупил?

— Да многих. Боярыня твоя, Ак-ханум, говорят, с самим царем накоротке знакома?

— Не только с царем, но и с царевичем!

— Ай, добро, ай, славно. У нас ведь всяко бывает, сам знаешь — без покровителей — ну, никак! Так ты, если цто…

— Если что — сладим. Всегда обращайся, дружище Окунь. Кстати, а почему у тебя имя такое? Батюшка рыбаком был?

— Был, — собеседник растянул губы в улыбке. — Так его у нас, в Новгороде, на Федоровском вымоле, и прозвали — Онфим Рыбак. А я вот — Рыбаков Окунь. И братец у меня — Налим, а сестра — Плотица.

На Ак-ханум конечно же этот подозрительный черт и клюнул — а кто бы не клюнул-то? От таких знакомств не отказываются и мимо не пропускают. Никогда. Что здесь, в тринадцатом веке, что в будущем, двадцать первом.