Красавица поддалась было… но тут же отпрянула, шутливо погрозив пальцем:

— Нет-нет, не сегодня… Не в эти дни.

— Как пожелаешь, моя госпожа.

— Желаю-то я почти всегда, — цинично призналась хозяйка. — Но далеко не всегда могу себе позволить. Вот, как сейчас… сейчас я могу понести… а иметь детей хочется от того… от кого хочется. Я еду в гости сейчас, вот сейчас, прямо. И думаю, что вернусь только к утру… Ах… — мечтательно запрокинув голову, юная женщина улыбнулась. — Ах, если б все сложилось, как я мечтаю! Мисаил… вели, чтоб готовили лошадей. Ах… Ты же мой друг, ведь так?

— Да. И ты сама это знаешь.

— Знаю, — Ак-ханум обняла Михаила за шею, потерлась щекой об щеку. — Ты, верно, догадываешься — куда я еду… и зачем… Только не говори никому, ладно?

Резко повернувшись, юная госпожа выбежала из дворца во двор, в юрту, а Ратников неспешно подошел к артельщикам, степенно здороваясь со всеми за руку:

— Здрав будь, Евстафий!

— И ты будь здрав, друже.

Поболтали, потом Михаил повел часть артельщиков в дом… На крыльце оглянулся — Ак-ханум, верхом на вороном жеребце, пронеслась мимо в сопровождении воинов Шитгая. Ай, ай… зря она доверят этому гнусному толстяку! Лучше б Утчигина и его парней с собою взяла… хотя, с другой стороны, им еще не по чину — слишком уж молоды.

— Сам Сартак-царевич нашу госпожу звал! — выглянул из дверей Рахман. — Ах, какие люди.

Сартак… Михаил про себя улыбнулся — теперь ясно, куда красавица Ак-ханум так спешила с утра… и ясно — от кого хотела ребенка.

Что ж — просила не болтать… Так и не надо.

— Это дело госпожи, куда и к кому она едет! И не стоит слугам об этом болтать, — резко оборвав управителя, Михаил обернулся к артельным. — Заходите, парни.

И сразу же закипела работа — артельщики под руководством Евстафия что-то измеряли, долбили стены… Ратников зачем-то зашел к себе в каморку, что-то взять или так просто заглянул… и вдруг отчетливо услыхал голоса, доносившиеся сквозь проделанную в углу дыру из гостевой залы.

Хорошо было слышно, отчетливо… каждое слово. А что если…

— Евстафий, друг, — выйдя из своей комнаты, Михаил отозвал приятеля в сторону. — Ты вот через эту дырку трубу не тяни… возьми левее — так красивей будет.

— Как скажешь! — подрядчик пожал плечами. — Левей, так левей. Эй, парни — дыру вон ту заложите.

— Не, не, не, — замахал руками Ратников. — Закладывать ничего не надо — просто решеточкой золоченой закройте. Вдруг да пригодится еще дыра?

— Добро, закроем.

— И бассейн, бассейн — главное.

— Что?

— Ну, пруд этот домашний.

Отдав необходимые распоряжения, молодой человек вышел во двор и тотчас же увидал бегущего к нему Джаму:

— Мисаил, Мисаил, тут тебя из какой-то корчмы спрашивают. Говорят, ты задолжал там.

Проходивший мимо как раз в этот момент Кузьма навострил уши и ухмыльнулся.

— Задолжал? — Миша задумчиво поскреб затылок, проводив рыжего пройдоху взглядом. — Ах да, да, было. Только вот, сколько задолжал — убей бог, не помню. Пойду, уточню… Где там корчмарь-то, Джама?

— Сказал — у старого карагача ждать будет.

Под старым карагачом, в орешнике, паслась белая лошадь, рядом с которой, беспечно прислонившись спиной к толстому узловатому стволу, задумчиво жевал старую соломину галицкий кондотьер Савва Корягин.

— А-а-а, — подойдя ближе, усмехнулся Ратников. — Я почему-то так и подумал, что ты.

— Здрав будь, Миша, — выплюнув соломину, Корягин протянул руку.

— Здравствуй, здравствуй. Случилось что?

— Да так, — кондотьер лениво потянулся. — Помнишь, я тебе про одного новгородца рассказывал?

— Который то ли новгородец, то ли — нет?

— Да, да, про него. Сегодня ты с ним должен встретиться. К вечеру ближе в корчме Африкана Корыта — знаешь такую?

— Нет, — покачал головой Михаил. — Что же я, такой пьяница, что все корчмы должен в городе знать?

— У южных ворот это. Там, где яблоневые сады.

— Южные ворота, — Ратников издевательски свистнул. — Знаю — там юг, там тепло, там яблоки. А что за Африкан? Имечко, как у какого-нибудь ди-джея.

— Не понимаю тебя… Впрочем, имя, как имя. Корыто — наш человек, то есть в смысле — мой, рязанец. Суздальцев куда больше, чем татар, ненавидит. Да и других своих соседей — черниговцев, смолян — не жалует.

Миша при этих словах усмехнулся:

— Ишь ты! Рязань татары пожгли, а рязанцы суздальцев ненавидят!

— Это потому, что суздальцы еще допрежь татар Рязань разорили. Татарам уж одни ошметки остались. А вообще-то, все там хороши, чистеньких нету. Вот и Африкан — был себе своеземцем, хозяйничал, до татар еще. Отъехал как-то в Рязань, в базарный день. А тем временем суздальцы налетели, усадьбу пожгли, супружницу его да детишек — в полон, в рабство булгарам продали або смолянам — поди-ка, найди. Погоревал Африкан, да делать нечего — только усадьбу отстроил, а тут — татары.