— Учеба в колледже даст огромный опыт, — храбро продолжала Джинни. — Не только знания, но и… опыт общения. Это возможность расти, узнать многое о себе самом, узнать, кто ты такой на самом деле и чего хочешь от жизни.

— Но для меня нет никакого смысла поступать в колледж, — возразила Сэм. — Мне не нужно искать себя, и я уже знаю, чего хочу от жизни. Я хочу быть в руководстве «Хранилища».

Снова молчание. Шеннон неуютно ерзала на месте, избегая смотреть родителям в глаза. Уставившись в свою тарелку, она принялась ковырять вилкой рис.

Джинни посмотрела на мужа, ожидая от него поддержки.

— «Хранилище» никуда отсюда не денется, — начал тот. — И ты всегда сможешь в него вернуться. Но сейчас твоя единственная возможность поступить в колледж. Только в этом году тебе назначат стипендию.

— Знаю.

— А после того как ты завязнешь в этой крысиной возне, к учебе ты уже не вернешься. Ты можешь сколько угодно говорить себе, что колледж никуда не денется и ты при желании всегда сможешь в него поступить, однако на самом деле такое случается крайне редко. Если ты не поступишь сейчас, не поступишь уже никогда.

— Колледж мне не нужен.

— Мы растили тебя не для того, чтобы ты была безмозглой марионеткой!

— Я не безмозглая марионетка, — с вызовом сказала Сэм.

— Так докажи это. Иди учиться!

— Мне это не нужно.

— Учиться нужно всем.

Сэм встала.

— Папа, на самом деле колледж никуда не денется. Я смогу поступить в него в любой момент, когда захочу. Но эта вакансия не будет ждать меня вечно. Если ею не воспользуюсь я, ее займет кто-нибудь другой. И останется на этом месте до самого своего ухода на пенсию. Такая возможность предоставляется один раз в жизни. А если мне не понравится или если у меня не сложится… — Она пожала плечами. — Вот тогда я пойду учиться в колледж.

— Значит, ты хочешь уйти из дома?

Саманта кивнула, с трудом сдерживая восторженную улыбку.

— Только через мой труп! — решительно заявил Билл.

Улыбка на лице Сэм дрогнула.

— Папа…

— Да, — не дал ей договорить он. — Я твой папа. И я тебе говорю, что ты этого не сделаешь!

— Мне уже восемнадцать, и я могу делать все, что захочу.

— Билл! — предостерегающе вмешалась Джинни.

Билл не обратил на нее внимание.

— Если ты уйдешь из дома, назад ты больше не вернешься. Даже если тебя выгонят с работы.

Встав, Джинни отбросила салфетку.

— Билл!

— Что?

— Ты перегибаешь!

— Папа, это уже чересчур, — подхватила Шеннон.

Сэм снова улыбалась. Сияя, она обвела взглядом стол.

— Вам потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть, — сказала она. — Но не беспокойтесь. Все будет великолепно.

Билл со злостью подумал, что сейчас Сэм была похожа на долбаную мунитку [37] . На безмозглую дуру, подпавшую под влияние какой-то религиозной секты.

Билл отвернулся, не в силах смотреть без злости на собственную дочь.

Он всегда считал себя пацифистом, никогда не питал ни к кому неприязненной злобы — даже к своим врагам, — однако в отношении «Хранилища» и его прислужников он неизменно испытывал жажду мести, изрядно приправленной насилием. Особенно верно это было сейчас. Билл явственно представил себе, как яростно лупит мистера Лэма и мистера Кейеса, причиняет им физическую боль, и агрессивность собственных мыслей напугала его. Он сам не мог сказать, откуда у него подобные мысли и почему он скатывается до уровня своего противника, но ему неудержимо хотелось сделать ублюдкам больно.

Особенно за то, что они сделали с его дочерью.

С его дочерьми?

Билл украдкой взглянул на Шеннон. Нет, слава богу.

По крайней мере, пока что нет.

Билл не стал помогать Сэм переехать в новое жилье. Джинни ей помогала, помогала Шеннон, помогали ее подруги, но Билл оставался у себя в кабинете, делая вид, будто работает, пока из ее комнаты выносили мебель и коробки с вещами. Он понимал, что поступает не лучшим образом, и ненавидел себя за это, однако ему не удалось придумать другого способа выразить дочери всю глубину своего неодобрения.

В этом была своя горькая ирония. У Билла неизменно вызывали только отвращение ожесточенные отцы, которые выставляли своих детей из дома за какие-то мелкие прегрешения, лишали их содержания, отказывались встречаться и говорить с ними. Он всегда считал таких отцов глупыми и недальновидными. Какие разногласия могут быть настолько серьезными, чтобы испортить отношения родителя с собственным ребенком?

Однако вот теперь он сам вел себя так же, делал то же самое. Не желая того, но не в силах этого избежать. Джинни злилась не меньше его, ей было еще больнее, но она смогла приспособиться, поплыть по течению, принять изменения.