Шрифт:
Отпустили до утра: в Ливане опять тревожно – летят снаряды "Катюш". На севере страны опять встречают Песах в бомбоубежищах.
В тарелках густой мед и тертый хрен: память о синайской свободе и египетском рабстве.
Пасхальная ночь опускается веянием амброзии и полыни.
И тонкий голосок племянника, самого младшего в семье:
– Ма ништана а лайла азэ ми кол алейлот? [105]
В этом неспокойном восемьдесят втором каждая ночь отлична, полна неожиданностей и ожидания.
105
Из пасхальной Агады (сказания): самый младший задает самому старшему четыре трудных вопроса, и каждый начинается этим – «Чем отличается эта ночь от всех других?»
И громкий стук ложек по пасхальному столу, сопровождающий каждую из десяти египетских казней.
Бацет Исраэль ми Мицраим бейт Яаков мэам лоэз… [106]
Заключенные в израильских тюрьмах провели пред-пасхальный конкурс на знание Библии: первая премия
– 72 часа на Песах в кругу семьи, дома, вторая – 48, третья – 24.
Авадим айну… [107]
Утром отвожу тебя на перекресток Месубин, где на обочине уже ждет вас огромный и пыльный армейский грузовик.
106
Строка из пасхальной песни: «По выходу Израиля из Египта, дома Иакова из чужого народа…»
107
Из пасхальной песни: «Рабами мы были…»
И вновь это ощущение пустоты под ложечкой, когда он исчезает за поворотом.
К этому мигу исчезновения привыкнуть нельзя.
Сама атмосфера восемьдесят второго насыщена беспокойством и возбуждением.
Девятнадцатого апреля суд над Абу-Хацирой. Массы марокканских евреев, затопившие здание тель-авивского суда, пестротой восточных одежд облепившие мощные спирали этажей "Дома Азии", [108] абстрактные скульптуры из железа и бетона на площади, соединяющей тель-авивский музей с судом в одно здание, то и дело выкрикивающие – «Мишпат Драйфус». [109]
108
Здание в Тель-Авиве, построенное в стиле модерн.
109
(иврит): процесс Дрейфуса.
Уезжаем в Эйн-Геди: хотя бы дня на три вырубиться из напряжения, в палатку, на берег Мертвого моря, без радио и телевизора.
На повороте шоссе внезапно и целиком, словно материк, всплывший из глубин моря, встают Иудейские горы над поверхностью Саронской долины, медленно, по мере нашего движения, погружаясь в пасхальный солнечный блеск горной весны.
И ощущение полного покоя, словно оказался в иной, блаженной стране. Деревья бредут вверх по отвесным склонам от ворот Аггая. [110]
110
Шаар Аггай (иврит): ворота ущелья.
Цветы, раскрывающие лепестки и зевы в жадном желании сделать замкнувшийся в себе мир достоянием каждого.
Сравнения, беспечными бабочками вьющиеся над скалами, садящиеся на пятнистые цветы дикой гвоздики.
Остался позади весенний Иерусалим древне-ладанным храмовым запахом синагог, церквей и соборов, уплыл влево, в весеннее марево, как под воду, Иерихон, дикие колючки иерихонских роз, схваченные навеки цепким бунинским взглядом, принесли в память его имя; мелькнули справа пещеры Кумрана. [111]
111
В пещерах ручья Кумран у Мертвого моря в 48 году были найдены свитки еврейских священных книг, упрятанных общиной ессеев от римлян в конце старой – в начале новой эры.
Эйн-Геди.
Скалы, трепещущие в искрящемся солнцем апрельском воздухе как струны лютни, льющейся звуками "Песни Песней" над ущельем ручья Давида.
…Как кисть кипера, возлюбленный мой, у меня в виноградниках Ейнгедских… [112]
Водопад, низвергающийся лютней сквозь зеленый плющ, называемый здесь волосами Шуламит, шумит уютом и прохладой под высокими изломами скал, плавящихся в лилово-синем, как спирт, небе, где настороженно торчат рога горного козла.
112
«Песнь Песней» – 1,13.
… Смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние… [113]
Эйн-Геди: хранилище ангельских вин, от которых кружится голова и покой нисходит на душу.
Апрельский воздух вечернего Эйн-Геди свеж, как надкушенное яблоко.
Купальщики лежат и не тонут в глицериновых водах Мертвого моря.
Розовато-коричневые горы словно бы вырезаны из папье-маше на фоне заката.
113
Там же – 2, 13.
Располагаемся в палатках; беззаботный глубокий сон втягивает в свое течение шумящим как тайные воды шепотом "Песни Песней":
… Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, возвратись, будь подобен серне или молодому оленю на расселинах гор… [114]
На раннем рассвете – в клубящемся сером тумане – глицериновые разводы мертвых вод. Не видно гор Моава. Матовые шары фонарей вдоль берега, блеклые, ирреальные, мерцают ацетиленовым светом. Пустые домики, одинокие стулья на лужайке.
114
Там же – 2, 17.