Мы уже возвращаемся в Бельцы, сдаем оружие и обмундирование, пьем в ресторане с офицерами, а я еще с Шаманским у дамы треф, обмениваемся адресами, а звон от тех выстрелов все еще стоит в ушах.

Через неделю вместе с Игнатом приезжаем вечерним поездом в Бендеры по дороге в Крым.

В сумерках обходим все места моего детства, кажущиеся такими усохшими, сжавшимися, стесняющимися самих себя.

Опять бабушка не отпускает мою руку, а на ночь мы укладываемся с Игнатом в ее спаленке.

Утром просыпаемся от громких ликующих звуков из репродуктора.

Марш Мейербера.

Лежим с открытыми глазами, солнце пятнами на стене, ветерок колышет марлевую занавеску, а марш льется каким-то сверкающим входом в высоты ожидающей нас жизни, таким невыносимым – на грани спазма, сжимающего горло – счастьем.

Это мгновение врезается в мою память до сегодняшнего дня, а в память Игната на всю его так горько и рано оборвавшуюся жизнь. По сей день я не могу спокойно слушать звуки этого марша, созданного еврейским гением, познавшим тайны немецкого духа.

К вечеру прибываем в Одессу, разыскиваем квартиру нашего однокурсника Вити Баканова, который уехал на практику на Камчатку. Знакомый одесский двор-колодец. Дверь открывает Витина мать.

На рассвете двор заполняется шорохом летающих голубей, голосами соседей, окликающих громко друг друга с тем особенным распевом в голосе, присущим одесситам, который может разбудить даже мертвого.

Запах голубиного помета смывает свежая струя воды из поливальной машины вдоль замершей в первых солнечных лучах улицы, в которых радужно мелькают перья голубя, только что раздавленного этой машиной.

На автобусной станции уйма народа, ругня. Ведем переговоры с водителем битком набитого автобуса на Херсон: возьмет – не возьмет. Соглашается.

Впервые пересекаем Николаев. Пешком, за автобусом, идем через длинный мост на плаву, по обоим сторонам которого в речных водах, на уровне наших ног, качаются арбузные корки.

На херсонском вокзале странно звучат в устах замотанных, плохо одетых крестьян названия станций – Пантикапея, Джанкой, Бахчисарай.

К нам лепится какой-то шустрый толстяк в соломенной шляпе, сандалиях на босу ногу с чемоданчиком, полным тараньки, который он то и дело открывает, соблазняя нас. Втроем до прихода поезда Москва-Симферополь заваливаемся в пивную. Толстяк полон, как арбуз семечек, всяческих южных прибауток и анекдотов, рад слушателям, сыплет ими с каким-то сочным удовольствием…

В окне вагона плывет прекрасный черноморский закат на фоне тонкого девичьего профиля: совсем еще девочка, впервые едет с папой-мамой в Крым, в глазах жадность и первая печаль пробуждающейся женской души, худенькие ключицы нежно торчат из платьица, под веками бархатная темень.

В полночь просыпаемся от ангельского ее голоса:

– Джанкой.

Симферополь на рассвете.

Стоящие как бы поодаль, но присутствующие в каждом нашем движении и взгляде – шапки гор – Чатыр-Даг и Роман-Кош.

Вдоль пальм и брызжущих фонтанов озабоченно бегут люди, читая на ходу газеты. Устраиваемся в гостинице, в комнате величиной с вестибюль вокзала с множеством коек. В какой-то забегаловке едим манную кашу, чуть приправленную маслом, а люди вокруг, шагая, беседуя, не отрываются от газет.

Снова что-то произошло, пока мы были в пути.

Пытаемся поймать заголовок, ускользающий из одной перелистываемой газеты в другую: "Антипартийная группа – Маленков, Молотов, Каганович и примкнувший к ним Шепилов".

Фраза шипит змеей, сворачиваясь и разворачиваясь листами, держа на весу жало, полное яда, и все зачарованно следят за ее движениями.

ДЕВИЧИЙ СИЛУЭТ ЧЕРЕЗ ВСЮ ЖИЗНЬ.

ТАЙНАЯ ТЯГА ИМЕН: КАРАСУБАЗАР, ЧУФУТ-КАЛЕ.

ЛИЦО, ЧТО ПРИГРЕЗИТСЯ К НОЧИ В ГОРАХ: БЕЛЛА. ЛЮДИ ПОГИБШЕЙ СТРАНЫ.

ПО СОСЕДСТВУ С ОРЛАМИ: ПЕЩЕРЫ, СНЕЖНЫЕ КОЛОДЦЫ.

ГОЛОВА ЕКАТЕРИНЫ.

ЭКЛИЗИ-БУРУН И БИН-БАШ-ХОБА: СЕАНС МИСТИКИ.

ПРОФЕССОР КОВАЛЕВСКИЙ И СЕМИНАРИСТ.

НЕДОУЧКА.

ГОНЧАРНАЯ СУШЬ И ВОДОПАД ДЖУР-ДЖУР.

СБЕЖАВШИЙ ПАГАНЕЛЬ.

АЙ-АНДРИ И АЙ-АНАСТАСИ.