Слышно как нехотя отпирают дверь, препираются; змеиная головка микрофона то пытается проскользнуть за косяк, то, отброшенная назад, со свистом всасывает голос комментатора, различающего в полумраке низенького лысого толстяка: странный мутант Мефистофеля, мелкий самозванец, представляющийся то майором, за что уже был судим, то изобретателем "вечного двигателя", Дани Берман высовывается на миг, чтобы полупризнать свою причастность к легендарной "лампочке Меридора", промелькнуть мимолетной пуримской шуткой по страницам газет и сгинуть.

Пляшут вокруг министров, правительства, комиссии по расследованию убийства Арлозорова, происшедшего пятьдесят лет назад.

Хохмы назойливыми мухами вьются вокруг тройного имени – Меридор, Аридор, Савидор. [98] Великая вавилонская блудница [99] трясет телесами на сцене Камерного театра…

Но за этим шумливо-глумливым карнавалом, участники которого не столько веселятся, сколько глушат беспокойство и не оглядываются, чтобы не столкнуться – глаза в глаза – с пристальным взглядом Судьбы, за пестрым круговоротом клоунов и масок заверчивается иной, трагический карнавал – в низинах северного Синая, в полосе Ямита, в сумерках пуримской ночи, как во тьме библейских пророчеств, ночи, в которой вас всем батальоном перебрасывают с высот Иудеи в Ямит – на передовую: вы ставите шлагбаумы как оборонительные укрепления, но не в сторону Египта, а в сторону Израиля. Чем не карнавал: ваши противники – ваши друзья, братья, отцы объявили вам, своей же армии, войну. Под покровом пуримской ночи они пытаются зайти вам в тыл по всем правилам военного искусства – режут заграждения колючей проволоки, ползут по-пластунски, чтобы, проскользнув через армейские кордоны, забаррикадироваться в домах Ямита как в бункерах. Но попадаются на обманный маневр генерала Эреза, начальника южного военного округа: уверенные, что выселение начнут с Ямита, они главные свои силы бросают туда. Всю ночь, не смыкая глаз, молятся, удивленно и печально вслушиваются в уханье и визг карнавала, беснующегося на радиоволнах: какое может быть веселье в этот Антипурим, в эти тяжкие для нации часы?

Внезапно, на рассвете, в передаче "Утренний дневник событий” веселый гогот клоунов сменяется плачем выселяемых из Хацер-Адар, [100] испуганным женским криком на грани истерики во всех рациях, связывающих поселения: "Ацмона, Талмей-Йосеф, Ямит, они идут, множество солдат… Они нас окружают…”

Страну штормит на радиоволнах.

Продолжение карнавала?

Начало трагедии?

Фейрверк горящих шин. Смоляные столбы дыма на фоне зари. Радужные веера воды из брандспойтов. Сверкающие игрушки пожарных автомашин.

Вы стоите на шоссе, поселенцы заперлись в караванах.

Обе стороны замерли.

Редкое мгновение истории, когда все – до спазма в горле, до невольно закипающих слез – ощущают прикосновение того, что в греческой трагедии называют безжалостным Роком, а у иудеев – Шехиной, Судьбой, Божьим присутствием, казалось бы, более мягким и милосердным, но не менее безжалостным.

Постановщики – не на Олимпе – в Иерусалиме, колеблющиеся за миг до того, чтобы дать сигнал о поднятии занавеса.

Вы, исполнители, на шоссе, обезоруженные и неуверенные.

Поселенцы в караванах, опутавшие себя проволокой, испуганные, решительные в своем упорстве на грани плача, срыва.

Все застыли как в остановившемся кадре.

Миг безмолвия.

Жужжание кинокамер пилами вгрызается в остолбеневшую тишину, вселяя в вас еще большую растерянность.

Постановщик обреченно махнул рукой на все.

Или дал знак?

Топор ударом гонга, возвещающего начало представления, врезается в ржавую жесть каравана, где засели поселенцы.

Хор криков, проклятий, молитв, и вы, беспомощные и озлобленные, выволакиваете за ноги и подмышки тех, кто годится вам в отцы, а они, растрепанные, потные, плачущие, остервенело цепляются руками за стены и притолоки, отбиваются ногами под речитативы командиров: "Осторожно! Сдерживаться! Без насилия!”, и вы сами готовы заплакать от бессилия, и нет выхода у обеих сторон, и обе это понимают, жалобно и свирепо вцепившись друг в друга.

Парод [101] оборачивается пародией.

Обычно равнодушные ко всему иностранные кинооператоры, профессиональные зрители всех бед и катастроф нашего века, опускают камеры и утирают слезы.

Но семижды семь душа разрывается, когда поселенцы покоряются Року – как сдаются в плен. Вот они, мужчины Талмей-Йосеф, совершавшие чудеса храбрости в войнах, а нынче серые, пришибленные, ненавидящие самих себя, после утренней молитвы и завтрака, гуськом, не глядя в вашу сторону, идут по своим домам, запирают двери, опускают жалюзи.