Шрифт:
Прежде чем спуститься к ним, она в последний раз осматривается. С этой минуты останутся только воспоминания, ничего физического, что смогло бы их подтвердить.
В гостиной она снимает со стены картину и кладет ее на пол. Осторожно надавливает ногой, разбивая стекло. Затем вытаскивает литографию из испорченной рамы и медленно рвет ее на кусочки, в последний раз всматриваясь в сюжет.
Интерьер дома в Даларна.
На переднем плане стоит она сама, голая, в высоких черных сапогах для верховой езды, доходящих ей до колен. За спиной она прячет грязную простыню. На заднем плане на полу сидит Мартин, не обращая на нее никакого внимания.
Сейчас она видит только улыбающуюся девочку и симпатичного ребенка, который играет с какой-то банкой или кубиком. Сапогами, которые ее однажды заставили надеть, когда Он ее насиловал, являются два обычных чулка, а простыней с ее кровью и Его жидкостями – чистая ночная рубашка.
Это – картина Карла Ларссона.
Только ей известно, что идиллия фальшива.
Все остальные видели декоративную картину и ничего больше.
Она тяжело дышит, чувствуя, как от затхлого запаха плесени щекочет в носу.
Она ненавидит Карла Ларссона.
Спускаясь в подвал, она привычно избегает ступенек, которые, как ей известно, могут заскрипеть, и заходит в соседнее помещение, предназначенное для хобби.
В подвале Он оборудовал гостиную с ковровым покрытием и коричневыми настенными панелями. В соседней комнате Он установил стол для пинг-понга – профессиональный стол фирмы “Стига”, с более толстыми ножками, чем у любительских. Какое-то время они играли почти ежедневно, но когда она стала играть слишком хорошо, Ему это наскучило. Один из матчей закончился тем, что Он сжульничал и она так разозлилась, что бросила в Него ракеткой. Та угодила Ему в руку и сломала большой палец. После этого они больше никогда не играли.
Она берет доску достаточной длины и идет в душевую, примыкающую к самой бане. Теперь ей отчетливо слышны их голоса. Говорит только Он:
– Черт, ты с годами не худеешь. Ты не можешь обмотаться полотенцем?
Она знает, что мать подчинится без малейших протестов. Плакать она тоже давно перестала. Смирилась с тем, что жизнь не всегда оказывается такой, как ты себе представлял.
Никакой печали.
Одно безразличие.
– Не будь мне тебя жаль, я бы давно попросил тебя отсюда убраться. И я имею в виду не только из бани, а вообще. Прочь. Но как, черт возьми, ты бы выжила, а?!
Мать молчит. Молчать мать тоже давно привыкла.
На мгновение она заколебалась. Может, умереть должен только Он?
Нет, пусть мать заплатит за свое молчание и уступчивость. Без этих ее качеств Он не смог бы продолжать. Ее молчание являлось предпосылкой.
Молчание – знак согласия.
– Но скажи хоть что-нибудь, черт побери!
Они так заняты там, внутри, что не слышат, как она приставляет доску к деревянной ручке двери бани и упирает ее в противоположную стену.
Потом вынимает зажигалку.
Квартал Крунуберг
Звонит телефон, и Жанетт видит, что это Деннис Биллинг.
– Здравствуй, Жанетт, – начинает он, и его вкрадчивый тон сразу настораживает ее.
– Здравствуйте, Деннис, друг мой, – отвечает она с иронией и, не удержавшись, добавляет: – Чему обязана такой честью?
– A-а, перестань, – фыркает он. – Тебе это не идет!
Фальшивый фасад дал трещину, и Жанетт сразу почувствовала себя увереннее.
– Два месяца я читал твои отчеты, не понимая, куда ты движешься, и вот получаю это. – Начальник полиции умолк.
– Это? – переспрашивает Жанетт, притворяясь, будто не понимает.
– Да, просто блестящий обзор жутких происшествий с мертвыми… – Он запнулся.
– Вы имеете в виду мой последний отчет о том, что мне удалось узнать по поводу убийств мальчиков?
– Именно. – Деннис Биллинг откашлялся. – Ты проделала колоссальную работу, и я рад, что она завершена. Забрось мне заявление на отпуск, и можешь отправляться на пляж уже на следующей неделе.
– Я не понимаю…
– Чего ты не понимаешь? Все указывает на вину Карла Лундстрёма. А он по-прежнему лежит в коме, и даже если очнется, привлечь его к ответственности будет нельзя. По словам врачей, у него обширное поражение мозга. Он превратится в овощ. Что касается жертв, то две из них неопознанные… и как это говорится? – Он пытается подобрать правильную формулировку.
– Может быть, дети? – предлагает Жанетт, чувствуя, что больше не в силах сдерживать злость.
– Может, и не так, но если бы они находились здесь легально, то…
– Ситуация была бы другой, – добавляет Жанетт, прежде чем продолжить. – Тогда мы выделили бы на это дело человек пятьдесят следователей, не то что сейчас. Только я и Хуртиг при небольшой помощи Шварца и Олунда. Вы это хотите сказать?
– Жанетт, дорогая, угомонись. На что это ты намекаешь?
– Я ни на что не намекаю, но понимаю, что вы звоните, чтобы сообщить мне, что дело закрыто. А как мы поступим с Самуэлем Баи? Даже фон Квист должен бы понимать, что Лундстрём никак не мог его убить.