В сенях послышались шаги. Хыба поднялся, сложил ремень втрое; он ждал. В хату вошла Хазьбета.

— Где Войтек?

Старик весь трясся и грозно смотрел.

— Нет его…

— Что ты мелешь?!

— Поехал в Пешт.

— Не болтай!!

— Ступайте сами, если мне не верите. Прошлой ночью уехал с Яськом Цихожем…

— А! Проклятый! Вот до чего я дожил…

Он завыл в голос… Повалился на лавку, снова вскочил, хотел куда-то бежать… Наконец опомнился, однако ярость его не покидала.

Хазьбета сразу исчезла. Хыба сам понес пойло коровам, не отходил, пока они пили, и в щепки изломал палку об их хребты. Потом избил теленка так, что тот заревел, а выходя из хлева, швырнул оземь ушат с такой силой, что рассыпались клепки.

Наконец он успокоился, но не совсем. Долго еще он бродил по двору и искал, сам не зная что.

— Это они, нищие, псы поганые, всему виной! Заманивали его к себе… И Войтек, паршивец, их слушал! А я, дурак, терпел этих побирушек проклятых!.. Расписали ему про Пешт, насулили нивесть чего… И ведь послушал, гад! Да что он смыслит? Ума-то нет ни на полушку. Псы поганые! Не спущу! Разнесу хату! Пусть замерзнут! Пусть околевают!

Может быть, он и сделал бы это, но раньше. А теперь только ругался и орал на всю деревню… Люди знали, что это уже остатки гнева. Хуже, когда он молчит, — говорили соседи.

Проклятия старика долетали и в Маргоськину хату. Женщины в ужасе прильнули к окну, слушая неистовую ругань…

— Что это он? — шепнула Ягнеска.

— Верно, Войтек уехал… Так и есть… Слышишь?

— А чего он на вас?

— Всегда так. Что у него ни случись, все я виновата.

— И вы не ответите ему?

— Куда тут отвечать! Еще убьет ни за что ни про что… Зачем бога гневить?

— Я ему скажу…

— Сиди, сиди, не выходи. Поорет и перестанет. Не в первый раз. Боже мой! Сколько я от него натерпелась… Да будет и это во славу твою, господи.

Ветром донесло яростные крики.

Женщины молчали, не отрываясь от работы.

Ягнеска пряла последние очески, Маргоська чистила к обеду картошку. Изо дня в день картошка! Одно и то же.

— Ну вот, видите, уехал Войтек, — начала Ягнеска.

— Хотел он еще к нам зайти, не зашел… Кто знает, скажет ли он Юзусю?

— Скажет! Чего же не сказать?

— Да кто знает, доедет ли он до Пешта…

— Ну, Войтек-то доедет!

Вдруг Зося расплакалась.

— Что с тобой, Зося? — испугалась мать.

— Он обещал мне что-то сказать! — и девочка зарыдала.

— Ох, глупая! Что же он мог тебе сказать? Пошутил просто…

— Ну да! Как же! Вы его не знаете…

— И из-за этого ты распустила нюни? — мать засмеялась.

Но Зося проливала такие горькие слезы, как никогда еще. Только их было немного, и она скоро затихла.

«Чудные эти детишки, — думала мать. — Вот плачет… а вот уже и смеется, как по заказу!»

— А Пешт… далеко это отсюда? — спросила Зося так серьезно, что теперь и Ягнеска рассмеялась за прялкой.

— Ох, дитя, дитя!.. Да перекрестись ты!

С тех пор Зося ни о чем не спрашивала. Но сильно загрустила.

«Что он хотел мне сказать?» — раздумывала она втихомолку.

Быстро пролетел и этот день, и другой, и третий. Проклятия старого Хыбы понемногу забылись. И он, верно, уже не думал о Войтке. При людях ведь отрекся от него, а что в сердце его делалось — это никому неведомо. Только стал он мрачнее и еще больше ожесточился.

На лесопильню приходило все меньше народу, да и на мельницу приносили зерно лишь по необходимости. Пусто стало на лесопильне, бревен уже никто не возил. Сатры иногда еще пилили доски, но и то все реже… Зато Хыба все чаще бывал на лесопильне. То что-то мастерил в колесах, то чинил плотину, но большей частью просто бродил без дела. А то смотрел, как Ясек работает, иной раз полдня простаивал или просиживал на досках у ручья…

Зима. Завтракали рано, быстро управлялись со скотиной, а больше и нечего было делать по дому. Хазьбета убегала к родителям или с куделью по хатам. Старый Хыба не запрещал ей…

— Можешь итти… только на тот берег не смей ходить! Чтобы ноги твоей там не было! Не то, как увижу тебя там… поняла?!

После такой угрозы Хазьбета, как ни хотелось ей, не осмеливалась не то что итти, а даже смотреть в ту сторону.

И с тех пор она не заглядывала к Маргоське.

А за ручьем время так же шло — день за днем. Завтрак, обед, ужин и сон, да утром и вечером те же самые молитвы. Безвозвратно проходили сутки за сутками, неся все большую усталость и сонливость.

— Когда эта зима кончится? Боже мой!