— Пасла я этих овец на пустоши ровно семь лет. Еду-то мне не всегда приносили. Случалось, и забывали, так что я оставалась не евши… Зато ягод в лесу было вдоволь…

— Слава богу!

— Бывало, наберешь их полнехонький подол…

— Видите, господь-то о малейшей букашке помнит.

— Ох, помнит, Ягнесь, помнит! А люди иной раз бросят в нужде или обманут…

— Ох, обманут, хозяюшка, обманут!..

— Да мне-то хорошо жилось, ничего не могу сказать! Довольны были мной так, что куда уж!.. Правда, работала я — что было силы, да ведь отдыхать нигде не дадут…

— Ох, не дадут!

— Они бы рады меня держать до самой смерти…

— Еще бы!

— Ничего, бывало, не говорят, только: «Живи и живи у нас, ни о чем не тревожься…» А я в ту пору познакомилась с моим покойным Шимком, что у Хыбы служил… Тут все и кончилось, и пошла я…

— На нужду да на горе горькое…

— На нужду.

Когда они смолкали, слышно было, как сонно гудит муха и жужжит веретено.

— Милые вы мои, да ведь и у меня так же, — говорила Ягнеска. — Не нужда из хаты меня выгнала, а люди злые, ненавистные… Жили мы по соседству с Гонсёрами, да вы знаете…

— Как не знать!

— Мачеха у меня была лютая — страшное дело, била меня и не раз, и не два на дню. Ох, и била!.. Отец-покойник про это не знал, а может, знать не хотел, кто его разберет… Но только уже сызмальства приняла я не одну муку господню на этом свете злосчастном…

— Горе горькое!

— Чуть я подросла, мне и вовсе житья не стало дома. Я пошла в услужение. Служила я за лесом, у вдовца, хозяина десяти моргов земли. Прожила я у него ровнехонько пять лет. И он, видя мое усердие и что никакая работа мне не в тягость, хотел на мне жениться…

— Ну, и как же?

— Вот я и рассказываю. Он бы женился, непременно бы женился, нечего и говорить. Да был у него небольшой должок, так он хотел за мной взять хоть гульденов тридцать. Я домой, прошу отца: «Дайте мне, дескать, тридцать гульденов, я от вас отойду…» Какое там! Мачеха сразу — против, отец тоже напрямик сказал, что на меня тратиться не станет… Что было делать? Долго я еще прослужила в деревне то у одних, то у других. Захворал отец, а мне даже не сказали, я и не пошла. Так в духовной он совсем про меня забыл. Может, думал, что меня на свете нет или еще что… И все он оставил сводным детям, а мне одну полоску под картошку — и то упросил его крестный (дай ему бог здоровья, хоть и нет уж его в живых).

— Да, да…

— Так-то, дорогие вы мои, а как помер отец, они и эту полоску захватили…

— Могла не давать!

— Э, судитесь вы с ними! Разве я слажу! Я одна, а их вон сколько… не слажу я, нет, куда там!

— А закон где?

— На свете не один закон, милые вы мои, не один… Иной для бедных, а иной для богатых…

— Да полно!

— Попробуйте-ка вы судиться с Хыбой, вот посмотрите, кто выиграет?..

— Конечно, он.

— Видите! Нет для нас на земле суда праведного…

— Боже милостивый!

— А я только иной раз зло сорву: отчитаю их, изругаю на чем свет стоит… пускай знают! Но тут, — Ягнеска ударила себя кулаком в грудь, — тут у меня и сейчас горит, как вспомню про это…

— Я верю!

И они продолжали друг другу рассказывать о повседневных тяготах жизни вплоть до нынешнего дня, с сокрушением вспоминая многие горькие минуты: как люди платили им неблагодарностью и как учили их уму-разуму… А время мигом летело за пряжей. Сейчас было утро, глядь — уже вечер! Близилась зима… и дни становились короче. Солнышко не надолго показывалось и все раньше пряталось…

— Зато, может, оно светит в других краях, — говорили они.

— Там, где мой Юзусь… — прибавляла Маргоська. — А письма-то не видно!

— Может, он сам приедет или денег пришлет, — утешала ее Ягнеска.

— Э, вряд ли! Хоть бы он о себе весточку подал…

— Подаст, вы не тревожьтесь! Верно, нет никого, кто бы ему написал…

— Там есть наши…

— Кто знает, где? Да еще их проси, кланяйся. Всего бы лучше, если бы сам он был грамотный…

— Худо неграмотному, куда как худо! Да ведь школы-то не было… кто ж его мог научить?

— Про то и речь, милые вы мои! Беда!

Они оплакивали свою долю и весь свет… И всегда у них находилось, о чем поговорить. Темы не иссякали. Им было неплохо вместе в эти долгие вечера, когда одолевает дремота. Они разгоняли ее разговорами, пряли и смирялись со всем злом на свете, видя в нем волю божью. Зося снимала нагар с лучины, и нередко они засиживались до полуночи, а то и позже…

Однажды вечером неожиданно пришла сноха Хыбы. Маргоська обрадовалась.

— Хазьбета идет с куделью! — вскричала она. — И нам веселей будет…