Шрифт:
Он танцует в первой паре с Ганкой Козерой.
— Так мы же приятели!
— Ваше здоровье!
— Дай вам бог!
— За нашу долю…
— Горькую долю!
От дверей волной хлынула сбившаяся на пороге толпа.
— Что там?
— Богатыри идут!
— Давай их сюда!
Собек запел:
Витязи едут, скачут оврагом, Вниз с Бабьей горки, вражьей ватагой…Пары смешались. В горницу через порог шагнули Смречаки. Оба сбросили хазуки на лавку. Собек отошел в сторону. Вторым он быть не хотел, а первым не мог: на то тут богатыри!
Вот уже старший притопывает перед музыкантами и затягивает:
Дай мне, бог, удачи, Ни пера, ни пуха, Не плясал я нынче С дня святого духа…И бросается вперед, как склонившаяся сосна; кажется, так сейчас и расшибет себе голову!.. За ним, словно елочка, младший, которому минуло двадцать весен. А следом — пары, одна за другой, все как на подбор!
Трещат половицы, стены трясутся, гудят контрабасы и заливаются скрипки.
Парни конинчане, Поиграть велите, Только не сдавайтесь, А других лупите!..Верховодит Смречак — порембяне, крадучись, улизнули.
Из боковушки выходят хозяева и останавливаются в дверях. «Молодцы парни, говорят, на этих стоит поглядеть… вон как разоделись… Ого!..»
Веют перья, веют Выше леса-бора, Слух идет по селам, Слух идет за горы…А Смречак, повернув, заметил Хыбу и запел:
Всех живется лучше Злыдашикам Хыбам! Денежки плывут к ним, Славно в море рыба…Старику польстило, что о нем песню сложили. Ну, про кого тут еще станут петь?
Говор постепенно затих, танец понемногу превратился в «дикий пляс». Раскраснелись лица, слова замерли на губах, пляска заворожила всех. Высоко вздымается грудь, кровь кипит, ударяет в голову…
— Нашинский пляс!
— Горский!
— Живо!
— Не отставай!
— Держись!
Восемь елок — вот и сад, Кто подскочит — тот и хват! Гоп! Гоп!Стремительно мчится людской поток, пенится и бурлит… Бешеный ритм захватывает зрителей, вот уж и они пошли притопывать… Дети не могут устоять на месте, начинают кружиться… Кажется, хата пустилась в пляс. Дребезжат стекла, скачет пол — все так и ходит ходуном… Жизнь! Бьется, пульсирует в жилах кровь! Раздуваются ноздри, вздрагивают губы… Искры мечут глаза… Пляши доупаду!!
Безумие охватило людей. Горячей волной обдает лица. Душит накаленный воздух… Безумие! Сладостно дурманящий круговорот…
Треск — лопнула струна. Все вдруг остановились — над пропастью… Очнулись, едва замолкла скрипка.
— Что случилось?
— Да видите…
Все усаживаются куда попало. С трудом переводят дыхание… Многие выходят на улицу. Начинаются разговоры… Гомон нарастает… Слышится шопот… смех… Старики вперемежку с молодежью снова пьют и толкуют.
Козеру Собек встретил за стойкой. Старик тут сидел уже с утра.
— Опять вас сюда привело? — спросил Собек.
— Э, Собусь! Это целая история… Поди-ка, я тебе расскажу.
— Некогда мне!
— Вот беда! А то бы ты узнал…
— Да вы же зареклись ходить в корчму!
— Ни от чего, сынок, зарекаться нельзя! Чему суждено быть, то и будет…
— Я понимаю! — перебил Собек, желая поскорей отделаться от старика.
— Поймешь, сынок, когда я тебе расскажу. Что, не видал ты тут моей Ганки?
— Вы ей отец, вы за ней и смотрите! — с издевкой ответил Собек и отошел от него.
— Гордый малый, — буркнул вслед ему Козера. — Мало будет Ганке от него радости… Ну, на все воля божья! Зысель, — повернулся он к корчмарю, — дай-ка мне этого поношения господня…
Зысель подал стопку горькой. Старик опрокинул ее и погрузился в благочестивые размышления…
В корчме поднимается гомон, раздается громкий смех. Старики и молодые — все веселы и довольны.
Посреди горницы кружится какая-то бабенка с любым, кто подвернется ей под руку, притопывает и поет:
Муж мой — дед убогий, Этакого милуй… Призри его, боже, Убери в могилу…