ЭЛИЗА. Не верьте вы этому старому брехуну. Для него легче, если вы на него собак спустите, чем священника. Он теперь сюда не скоро нос покажет.

ХИГГИНС. Это меня не очень огорчает, Элиза. А вас?

ЭЛИЗА. Меня и подавно. По мне, хоть бы и вовсе его больше не видеть. Срам какой – возится с мусором, вместо того чтоб заниматься своим настоящим делом!

ПИКЕРИНГ. А какое его настоящее дело, Элиза?

ЭЛИЗА. Заговаривает людям зубы да перекачивает денежки из чужих карманов в свой. А по-настоящему – он землекоп; бывает, что и теперь берется за лопату, – так, чтоб поразмять кости, – и хорошие деньги зарабатывает. А вы меня больше не будете называть мисс Дулиттл?

ПИКЕРИНГ. Прошу извинить меня, мисс Дулиттл. Я просто оговорился.

ЭЛИЗА. Да я не обиделась, только уж очень это красиво выходит. А нельзя мне сейчас нанять такси? Я б поехала на Тоттенхэм-Корт-род, там бы вышла, а шоферу велела бы дожидаться, чтоб утереть нос всем нашим девушкам. Разговаривать я с ними не стану, понятное дело.

ПИКЕРИНГ. Лучше подождите, пока вам принесут новое платье.

ХИГГИНС. И потом – нехорошо отворачиваться от своих друзей, когда достигаешь более высокого положения в обществе. Это называется снобизмом.

ЭЛИЗА. Нет уж, мне теперь такие друзья ни к чему. Было время, они меня по всякому пустяку насмех подымали, а теперь вот я с ними посчитаюсь. Но если я получу новые платья, можно и подождать. Миссис Пирс говорит, что вы мне купите разные: одни днем носить, а другие надевать на ночь, в постель; только, по-моему, что ж зря деньги тратить на такое, в чем никому показаться нельзя? А потом, как же это – зимой, в холод, и вдруг все с себя снимать?

МИССИС ПИРС (возвращаясь).Идемте, Элиза. Там принесли платья, их нужно примерить.

ЭЛИЗА. У-у-ааа-у! (Опрометью бросается из комнаты.)

МИССИС ПИРС (следуя за ней). Не так быстро, не так быстро, моя милая. (Выходит и затворяет дверь.)

ХИГГИНС. Нелегкое дело мы с вами затеяли, Пикеринг.

ПИКЕРИНГ (твердо).Да, Хиггинс. Очень нелегкое.

Приемный день у миссис Хиггинс. Гостей еще нет. Гостиная в ее квартире на набережной Челси – большая комната с тремя окнами, выходящими на реку; в доме такого же типа, но более старом, потолок был бы выше. Окна французские, до полу; они раскрыты, и виден балкон, уставленный цветами в горшках. Слева, если стать лицом к окнам, – камин; справа в глубине – дверь.

Миссис Хиггинс – женщина, воспитанная на Моррисе и Берн-Джонсе; и ее квартира, совершенно не похожая на квартиру ее сына на Уимпол-стрит, не загромождена лишней мебелью, полочками и безделушками. Посреди комнаты стоит широкая тахта; ее подушки и парчовое покрывало, вместе с ковром на полу, моррисовскими обоями и моррисовскими же кретоновыми занавесками на окнах, составляют все декоративное убранство комнаты; и оно настолько красиво, что жаль было бы прятать его под массой бесполезных мелочей. На стенах несколько хороших картин, выставлявшихся в галлерее Гросвенор лет тридцать тому назад (берн-джонсовской, а не уистлеровской школы). Пейзаж только один: это Сесиль Лоусон в масштабах Рубенса. Здесь же портрет миссис Хиггинс в молодости, одетой, наперекор моде, в один из тех прелестных россетиевских костюмов, карикатурное подражание которым со стороны людей ничего не смыслящих привело к безвкусному эстетизму, популярному в семидесятых годах. Сама миссис Хиггинс – теперь ей за шестьдесят, и она давно уже избавила себя от хлопотливого труда одеваться не по моде – сидит в углу, наискось от двери, у простого и изящного письменного стола; тут же под рукой у нее пуговка звонка. Между столом и ближайшим к нему окном – чиппендейлевское кресло. Другое кресло, елизаветинское, с грубой резьбой во вкусе Иниго Джонса, стоит ближе к правой стене и дальше от окон. С этой же стороны рояль в узорном чехле. В углу между камином и окном – диванчик, обитый моррисовским кретоном. Время – пятый час дня. Дверь резко распахивается: входит Хиггинс в шляпе.

МИССИС ХИГГИНС (испуганно). Генри! (С упреком.)Зачем ты пришел? Ведь сегодня у меня приемный день, ты же обещал не приходить. (Он наклоняется поцеловать ее, она в это время снимает у него с головы шляпу и подает ему.)

ХИГГИНС. Ах ты господи! (Швыряет шляпу на стол.)

МИССИС ХИГГИНС. Иди сейчас же домой.

ХИГГИНС (целуя ее). Я знаю, мама. Я нарочно пришел.

МИССИС ХИГГИНС. И совершенно напрасно. Я не шучу. Генри. Ты отпугиваешь всех моих знакомых; встретившись с тобой, они перестают у меня бывать.

ХИГГИНС. Глупости! Я, правда, не умею вести светские разговоры, но это никого не смущает. (Усаживается на тахту.)

МИССИС ХИГГИНС. Ах, ты так думаешь? Светские разговоры! Интересно, как назвать разговоры, которые ты умеешь вести? Нет, серьезно, милый, ты лучше уходи.

ХИГГИНС. Не могу. У меня к вам дело… связанное с фонетикой.

МИССИС ХИГГИНС. Ничего не выйдет, милый. Мне очень жаль, но я никак не могу осилить твои гласные; я очень люблю получать от тебя хорошенькие открытки, стенографированные по твоей системе, но мне всегда приходится обращаться к подстрочнику, который ты так предусмотрительно посылаешь с той же почтой.

ХИГГИНС. Но мое дело не связано с фонетикой.

МИССИС ХИГГИНС. Ты ведь сам сказал.

ХИГГИНС. То есть оно связано, но не для вас. Я тут подобрал одну девушку.

МИССИС ХИГГИНС. Ты хочешь сказать, что одна девушка подобрала тебя?