Транзитный сбор взимали таможенники, и у них, похоже, сломался компьютер. Вместо того чтобы снять инфракрасный сигнал с наших ноутпадов, они дали нам заполнить бланки, проверили наши бумажные удостоверения личности и выдали каждому по картонному пропуску на посадку со штампом, сделанным резиновой печатью. Я почти ожидал каких-нибудь придирок, но таможенница, женщина с приятным голосом и папуасской шевелюрой под форменным кепи, улыбнулась терпеливой улыбкой и быстро проглядела мои бумаги.

Я походил по аэропорту, ничего не покупая, только снимая для своего архива. Вокруг кричали и торговались на португальском, индонезийском, английском и, если верить Сизифу, на постепенно возрождаемых местных диалектах – тетуме и вайкено. Кондиционеры, может быть, и работали, но толпа сводила их усилия на нет; через пять минут я уже обливался потом.

Торговцы продавали коврики, майки, ананасы, картины, статуэтки святых. Я прошел мимо лотка с вяленой рыбой и еле поборол тошноту; запах еще можно было бы снести, но меня всегда мутит от зрелища мертвых животных, предназначенных в пищу, больше даже, чем от вида человеческих трупов. Биоинженерные растения по питательности не уступают мясу, а частенько и превосходят; в Австралии еще немного торгуют убоиной, но не на виду и в менее вызывающей форме.

Я увидел вешалку с куртками якобы от Мазарини, по цене в десять раз меньшей, чем они стоили бы в Нью-Йорке или Сиднее. Я поднял ноутпад: он отыскал мой размер, проверил электронную нашивку на воротнике и одобрительно загудел, но у меня оставались сомнения. Я спросил подростка, который стоял у вешалки: «Нашивки и впрямь настоящие или?..» Тот невинно улыбнулся и промолчал. Я купил куртку, оторвал нашивку с микросхемой и вернул продавцу.

– На, еще раз пустишь в дело.

Возле лотка с программами я наткнулся на Индрани Ли. Она сказала:

– Кажется, я вижу еще одну участницу конференции.

– Где?

На мгновение я перепугался: если это Вайолет Мосала, я еще не готов с ней разговаривать.

Ли указала глазами на пожилую белую женщину, которая увлеченно торговалась с продавцом платков. Лицо показалось мне знакомым, но в профиль я ее не узнал.

– Кто это?

– Дженет Уолш.

– Шутите.

Однако это была она.

Дженет Уолш – английская писательница, букеровская лауреатка и активистка движения «Смирись, наука!». Она прославилась в двадцатых «Крыльями страсти» («дивная, дерзкая, ехидная сказка» – «Санди таймс»). Действие происходит на «другой планете», обитатели которой во всем похожи на людей, только мужчины у них рождаются с большими бабочкиными крыльями на пенисе. Когда они теряют невинность, крылья отрываются с кровью. Инопланетные женщины (у которых нет девственной плевы) все до единой похотливы и жестоки. На протяжении романа героя обижает и насилует кто ни попадя, а в конце он изобретает волшебный способ заново отрастить утраченные крылья (уже на плечах) и улетает в закат. («Все стереотипы межгендерных отношений перевернуты вверх тормашками» – «Плейбой».)

С тех пор Уолш занята тем, что обличает пороки «мужской науки» (!): трудноопределимого, однако безусловно вредного рода занятий, которому предаются даже некоторые вконец оболваненные женщины, что, впрочем, не повод менять ярлык. В «Половом переборе» я цитировал одно из самых сильных ее высказываний. «Она высокомерна, нагла, подавляет, упрощает, эксплуатирует, духовно обедняет и обесчеловечивает – как же ее называть, если не мужской?»

Я спросил:

– Зачем ее сюда понесло?

– Вы не слыхали? Хотя, вероятно, вы были уже в дороге; я прочла в сети перед самым отлетом. Одна из крупнейших сетей послала ее специальным корреспондентом на эйнштейновскую конференцию. Кажется, «Новости планеты».

– Дженет Уолш будет освещать успехи теории всего? Это что-то запредельное, даже для «Невесть что планеты». Тогда пусть члены британской королевской семьи снимают репортажи о голоде, а звезды мыльных опер – о совещаниях в верхах.

Ли сказала сухо:

– Боюсь, «освещать» – несколько не то слово.

Я замялся.

– Можно задать вопрос? У меня… у меня не было времени взглянуть, как культисты реагируют на конференцию. – (Сизиф подберет любой материал, но мне хотелось услышать выжимку.) – Вряд ли вы слышали, насколько они заинтересовались?

Ли взглянула изумленно.

– На прошлой недели они фрахтовали чартерные рейсы по всей планете. Если Уолш добирается с пересадками и в последнюю минуту, то лишь ради своего нанимателя – чтобы выглядеть почтенной и непредубежденной. В Безгосударстве будет не продохнуть от ее почитателей, – Она добавила весело: – Дженет Уолш! Только ради этого стоило проделать долгий путь.

Мне показалось, будто меня ударили под дых.

– Вы говорили, что не…

Она широко улыбнулась.

– Я радуюсь не потому, что поддерживаю ее. Дженет Уолш – мое хобби. Днем я изучаю рационалистов. Ночью – их противоположность.

– Очень… по-манихейски.

Уолш купила платок и пошла прочь от лотка, почти в нашу сторону. Я отвернулся, чтобы она меня не узнала. Мы встречались: в Замбии, на конференции по биоэтике. Малоприятное воспоминание. Я тихо хохотнул:

– Значит, у вас будет идеальный рабочий отпуск?

Ли улыбнулась:

– И у вас, надо полагать? Полагаю, вы горячо мечтаете снять еще что-нибудь, кроме сонных семинаров. Теперь у нас будет Вайолет Мосала против Дженет Уолш. Физика против Культов невежества. Может быть, даже уличные беспорядки: в Безгосударство наконец-то пришла анархия. Чего еще желать?