Гошу успокоить не удалось до следующего утра. Наутро Гоша прислал к нам свою бабушку. Бабушка вернула тебе отобранные накануне Гошей подарки и передала от Гоши, что он тебя прощает.

– Я вижу землю, море и игрушечные домики!

Ты впервые в жизни летела на самолете и, в отличие от меня, сочетающего кочевую профессию репортера с отчаянной аэрофобией, совершенно не боялась. Тебе даже нравилось: конфеты на взлете, еда в пластмассовых лоточках… И особенно тебе нравилась посадка. Пока мы снижались к облакам, ты играла, будто облака – это сахарная вата. А мы, пассажиры самолета – будто бы зубы. И вот мы медленно приближаемся к сахарной вате, чтобы ее откусывать. Самолет подрагивал, касаясь облаков, я до побеления пальцев вцеплялся в подлокотники, а ты на соседнем кресле комментировала:

– Откусили, еще откусили, прогрызли. Я вижу землю, море и игрушечные домики.

Море под нами было Адриатикой. Среди игрушечных домиков ты, возможно, видела и тот, в который друзья пригласили нас погостить пару недель. Мы поехали отдыхать вчетвером. Я – с целью отключить на две недели мобильный телефон. Мама – с целью загореть до цвета избирателей Виктора Януковича. Вася, новоиспеченный студент химического факультета МГУ, поехал, «чтобы никто наконец не доставал». И только ты поехала на море без заранее определенной цели, с открытым, что называется, сознанием.

По дороге из аэропорта ты глядела в окошко такси и приговаривала:

– Мы едем в ботаническом саду. Смотрите, мама, папа, инжир, смотрите, киви, смотрите, смотрите, кактус! Вася, смотри, агава! Васечка, ты смотришь на агаву?

С этими словами ты трясла старшего брата, как трясут грушу (или, сообразуясь с Васиными размерами, скорее, как трясут баобаб). Вася меланхолично извлекал из ушей наушники плеера и дружелюбно говорил тебе:

– Варик, не доставай!

Дом, в котором нам предстояло прожить полмесяца, был просторным. Каждому из нас досталась отдельная спальня. Пергола над огромной террасой сплошь увита была виноградом. Ты немедленно вскарабкалась по лозе толщиной в руку, сорвала гроздь неспелого винограда, разгрызла пару ягод и строго предупредила всех:

– Только не заставляйте меня это есть!

Мама немедленно пошла купаться. Вася немедленно ударился головой о притолоку, потом ударился головой о люстру на кухне, потом ударился головой о люстру в гостиной, каждое свое ранение сопровождая возгласом: «Черт! Проклятые карлики!» Возглас относился к хозяевам дома, людям среднего роста.

Я пошел исследовать сад, где весь отпуск намеревался сажать гибискус, бугенвиллею и лаванду, прикидываясь то ли опальным римским сенатором, то ли опальным советским поэтом. Ты крикнула мне вслед:

– Если встретишь в саду змею, позови меня смотреть!

Сама же тем временем отправилась по соседям, составляющим большую русскую колонию, знакомиться и производить впечатление. Познакомилась и произвела.

Через полчаса следом за тобой уже неотступно ходил семилетний мальчик Никита, похожий на молодого Романа Поланского. Вы бегали наперегонки по лестницам, заменяющим в горной местности тропинки, и кричали:

– Я первая!

– Нет, я первый!

– А мы считаем с конца!

– Так нечестно!

– Честно, чтобы я была первая.

Еще через час пришла взволнованная Никитина мама, сказала «берегите дочь» и доложила, что дети в саду под оливой прижимаются друг к другу носами.

Еще через два часа молодых людей в твоей свите стало двое. Кроме семилетнего Никиты появился еще восьмилетний Петя – с некинематографической белобрысой внешностью, зато с кинематографической фамилией. Петя настойчиво предлагал тебе взять фонарик и пойти гулять ночью на дальний пляж. И Петин папа предупреждал, что мальчик имеет обыкновение водить подруг гулять на дальний пляж, но всякий раз, отправившись в этакое романтическое путешествие, не может найти дорогу домой, так что детей ищут в ночи всем поселком. От этого традиционного развлечения в первый вечер нас спас Никита. Он пришел, чуть не плача, и сказал:

– Петя уводит Варю.

– Куда? – всполошились взрослые.

– Он уводит ее от меня.

– Куда?

– На дальний пляж.

– Петя, стоять!

Опустилась ночь. Стол на террасе украсился сахарными помидорами, печеными баклажанами, обожженным на огне перцем и жареной бараниной. Оглядев стол, ты сказала, что есть ничего этого не будешь, а будешь только мороженое. Еще ты сказала, что к ужину надо непременно переодеться и непременно надо распустить волосы, чтобы быть красивой. А еще, сказала ты, надо, чтобы Гена (хозяин дома) включил веселую музыку, потому что будут танцы. Очевидно, новым друзьям своим Никите и Пете ты намеревалась нанести решительнейший удар в самое сердце.

Через четверть часа ты спустилась в гостиную. На тебе была красивая длинная юбка и красивая майка, оставлявшая открытыми тонкие твои плечи. Волосы у тебя были распущены и лежали по плечам локонами, ради которых целый день ты ходила с косичками. Обуви на тебе не было, потому что ты знала, что у тебя красивые щиколотки, и потому что твои танцы в духе Айседоры Дункан не предполагали каблука.

– Я ходила в танцевальную школу, – сказала ты. – Но там меня не научили ничему красивому. Самые красивые танцы я придумываю сама.