– Посмотри, дедушка, какая красота, – прошептала ты.

Вот для подобного-то случая дед и припрятывал деньги, которые я давал ему на хозяйство или на ремонт насквозь проржавевшего автомобиля. Вот для подобных-то случаев дед припрятывал и пенсию. Это платье, которое нельзя считать одеждой, а следует считать карнавальным костюмом, кажется, было первым платьем в твоей жизни, покупка которого доставила тебе настоящее и достаточно безмерное счастье.

Вечером, когда мы с мамой вернулись домой, ты не вышла встречать нас, а только кричала из-за запертой двери своей комнаты:

– Не входить! Не входить! Мама и папа, не входить!

Минут через пятнадцать (довольно много времени ушло на шнуровку корсажа) ты вышла из комнаты той неестественной походкой, какой ходят обыкновенно танцовщицы ансамбля «Березка». Ты была ослепительна в нежно-голубом платье с кринолином. Наша буйная девочка, обыкновенно являвшаяся еще и лошадью или драконом, а потому прыгавшая, топавшая или вовсе передвигавшаяся на четвереньках, шла на этот раз совершенно бесшумно, прямо держа спину и развернув плечи. Наша вечно встрепанная ты, каждый день уговаривавшая нас остричь тебя ежиком на том основании, что прекрасные рыжие локоны очень мешают бегать и купаться, на этот раз распустила волосы по плечам и шла, потупив взор, как в полувековой давности диснеевских мультиках потупляли взор принцессы. Наша отчаянная рыжая шпана, руки которой, как правило, заняты были какой-нибудь брызгалкой или колотушкой, на этот раз вытягивала пальчики и изгибала запястья так, словно невидимый принц танцевал с нею менуэт.

Ты почти час танцевала перед нами медленные танцы с невидимым принцем, и неизвестно откуда вдруг взялась в твоих движениях совершенно не свойственная тебе прежде жеманная грация. Наконец ты сказала:

– Ладно, помоги мне, мама, снять платье, я пойду тузить деда.

Оделась в домашнюю одежду, пронеслась через всю квартиру на четвереньках и ужасно топая, ибо изображала лошадь. И принялась тузить деда, каковой лежал в гостиной на диване и ждал, когда же его уже наконец начнут тузить.

Вечером, укладываясь спать, ты сказала:

– Папа, если у меня теперь есть такое принцессочное платье, значит, я должна, как настоящая принцесса, бояться червяков, пауков, гусениц и змей.

– Не могу себе представить, Варенька, чтобы ты боялась червяков.

– Да, червяки очень интересные. С ними интересно играть. Так что я лучше буду бояться пауков. Все равно они всегда убегают и никогда не даются в руки.

Однажды ты посетила с мамой Парк культуры имени Горького. Рассказывала, что там чудесный детский городок, где можно всласть ползать по пластмассовым трубам и кататься с пластмассовых горок. А руки и штаны, рассказывала ты, после ползания по пластмассовому детскому городку становятся такими черными, что мама даже не ругает за испачканные штаны, а только смеется.

Мы сидели с тобой на заднем сиденье автомобиля, которым управляет мама. Мы ехали на дачу. Я был только что с самолета, и ты спешила рассказать мне все новое, что успела придумать за неделю, пока я был в командировке.

Например, ты говорила, что слово «направо» надо писать слева направо, а слово «налево» надо писать справа налево.

– Почему же это, Варенька? Мы все пишем слева направо. Справа налево пишут только арабы.

– Это глупо, – говорит Варя. – «Направо» надо писать направо. А «налево» надо писать налево. То есть давай я тебе сейчас напишу.

Ты доставала карандаш и специально припасаемый для разной писанины в автомобиле блокнотик. И писала в блокнотике: «Овелан». (Между прочим, если бы блокнотика не было, ты написала бы «овелан» на стекле куском мыла, нарочно припасенным в машине на тот случай, если блокнотика не окажется под рукой.)

– Но главное, папа, – ты перешла на заговорщический шепот, – главное, что там, в детском городке, мы купили карту этого детского городка.

– Там всем даром выдают карту, – поправила мама.

– Неважно, – продолжала ты. – Важно, что у меня теперь есть самая настоящая карта волшебной страны, и теперь, папа, я расскажу тебе сказку, как дракон Стич ходил по волшебной стране и искал волшебный шоколадный замок.

– Рассказывай, – согласился я, поскольку перелеты измотали меня абсолютно, и я рад был, что сказку будешь рассказывать ты мне, а не я тебе.

– Только дай мне конфету, чтобы от сладости рассказывать было легче, – сказала ты.

– Тебе нельзя конфету, – отозвалась немедленно мама, бросая гневные взгляды в зеркальце заднего вида. – Тебе нельзя конфету, ты утром отказалась чистить зубы, и я не разрешаю тебе сладкое, пока ты не почистишь зубы.

– А папа разрешает. – Ты обняла меня. – Ты ведь разрешаешь, папа.

Мы с тобой потихоньку развернули конфету, так, чтобы она не попадала в поле зрения зеркальца заднего вида, и ты жевала конфету, спрятавшись за водительским креслом.

– Перестань баловать девочку! – сказала мне мама.

– Не переставай, не переставай! – сказала мне ты.

– Ты будешь рассказывать сказку про Стича? – спросил я.

– Буду, – отвечала ты, раскладывая на коленях карту детского городка в Парке культуры имени Горького. – Смотри, папа, это волшебная страна.