– Есть источники. Думаешь, я взяла узелочек, повесила на палочку и ушла куда глаза глядят? Недоедаю, мерзну, ночую под забором? Так вот. Мне надо, чтобы ты как можно дольше тянул это расследование. Вымогай у папеньки деньги, ссылайся на большие расходы, время от времени можешь предоставлять ему мои носовые платочки и чехлы от зонтиков в доказательство того, что работаешь, а сам не работай!

– И только? Два вопроса: где я буду доставать чехлы от зонтиков, и сколько придется отстегнуть тебе?

– Чехлы могу пожертвовать я, процент мне не нужен, я альтруистка. Ну, человек, которого не интересуют деньги.

– Сама себе противоречишь, девочка. То говоришь, что мстишь папаше за то, что он урезал расходы, то сочиняешь, что не любишь деньги.

– Молодец, хороший профессионал, настоящий сыщик, – похвалила я, – да только плохо слушаешь. Я уже говорила, что хочу наказать его за жадность, а чем можно наказать за жадность? Теперь понятно?

– Понятно. А ты точно Лика?

– Зачем мне врать, если мне не нужны от вас деньги?

– Может, ты ее убила и теперь пытаешься оттянуть расследование?

– Может, и убила. И в землю закопала, и надпись написала. Тебя это очень беспокоит? Впрочем, могу доказать, что я колбасная принцесса, если тебе это так важно. Доказывать или поверишь на слово?

Кречетов опять сделал паузу и весело ответил:

– Черт с тобой, верю. Телефончик оставишь?

– Еще чего. Сама звонить буду.

– Ну, тогда развлекайся!

– Угу, – ответила я и нажала отбой.

На всякий случай, пусть «поиск» Лики будет у меня под контролем. Конечно, в лени и разгильдяйстве работников «Кречета» я была уверена, но мало ли что.

После этого я решила узнать, как, собственно, поживает настоящая Лика.

– Бекджигит? Это я. Как там моя подопечная?

Связь была отвратительная, по-русски парень говорил не очень, но все-таки я поняла, что плохо. Но плохо не Лике, а всем, кто находится с ней в близком окружении. Работать она не хотела, ругалась, обзывалась, грозила бедным, ни в чем не повинным сборщикам хлопка самыми страшными карами, а самое главное, не выполняла план, слишком много ела и требовала для себя отдельные столовые приборы.

– Забирай своя работник, приезжай быстрее, ой, беда тут у нас! – причитал Бекджигит.

– Как это забирай? Я заплатила тебе за месяц, – попыталась урезонить его я.

– Деньга отдам, девушка забирай, – не успокаивался парень.

– Нет уж, договаривались на месяц, значит, на месяц, – отрезала я. – За ней приедут, а пока – терпите. Найдите какую-нибудь взрослую суровую женщину, пусть она на нее повлияет.

Кажется, не все шло по моему плану, и в роли злодейки перед невинными людьми выступала теперь я.

Настал момент, когда накал страстей несколько спал, и для дальнейшего выполнения задуманного требовалось терпение. Время от времени я позванивала в детективное агентство, убеждалась в том, что Шлейко исправно платит за поиски дочери, даже отослала Кречетову мобильник Лики: теперь он мог предъявить ее папаше хоть какой-то результат поисков. По версии, которую я предложила взять за основную, Лику похитил поклонник, который держит ее взаперти, но не причиняет ей особого вреда.

На второй день после операции Ольга пришла в себя, она была невероятно слаба, но стало ясно, что она узнает окружающих и даже может общаться, не словами пока, а глазами. Может, нахождение между жизнью и смертью заставило ее по-другому взглянуть на некоторые события, может, она действительно видела и слышала все, что творилось вокруг, пока она лежала без сознания, неизвестно, но когда Олегу разрешили подойти к ее постели, глаза Ольги просветлели, и она улыбнулась краешками рта.

Прибежал следователь, который вел это дело, но Катерина Ивановна его к Ольге не пустила. Она действительно рьяно охраняла покой своей дочери и допускала к ней только врачей и Олега, мне даже пришлось разрешить Олегу снять охрану у дверей реанимации, извне ей больше ничего не угрожало. Собственно, и Лику я изолировала для того, чтобы в период реанимации Ольгу ничего не беспокоило. Кто знает, на что могла пойти эта девица, узнай она, что Ольга пришла в себя!

Светило нейрохирургии на третий день после операции вернулся в Москву: он был доволен результатами и мог теперь наблюдать Ольгу дистанционно, персонал провинциальной клиники его вполне устраивал. Ольга очень медленно, но шла на поправку. Можно было объявлять хеппи-энд и почивать на лаврах?

– А вот и нет, – ответила я Олегу, когда он попытался убедить меня в этом. – Я понимаю, что радость от того, что она осталась жива и не стала слюнявым растением, пробудило в тебе великодушие. И все-таки подумай: жила девушка, никому не делала зла, пела, любила, мечтала. И вдруг из-за прихоти вздорной истерички лишилась всего, кроме любви конечно. Нам никто не гарантирует, что она не останется инвалидом. И даже если с ней все будет в порядке, неизвестно, вернется ли к ней голос. Она мечтала о большой сцене, а станет в лучшем случае домохозяйкой у тебя на кухне. Зависимой, мучимой головными болями, с титановой пластинкой в черепе. Или такой вариант тебя больше устраивает?