Шли годы, девочки стали старухами, а в их детской свили гнезда совы и летучие мыши, и среди забытых игрушек обосновались крысы. Звери без интереса смотрят на поблекшие картинки на стенах, оставляя помет на том, что некогда было ковром. А глубоко в ящике, в шкатулке, все еще сидит Джек. Он улыбается и ждет, и свято хранит свою тайну. Он ждет, когда придут дети. И может так ждать целую вечность.

Шел дождь, когда я прилетел в Лос-Анджелес, и я вдруг почувствовал, что оказался в мире черно-белого кино.

В аэропорту меня ждал водитель в черной униформе, в руке он держал белую картонку, хоть и с ошибкой, но с аккуратно выведенной моей фамилией.

— Я отвезу вас прямо в отель, сэр, — сказал водитель. Кажется, он был слегка разочарован тем, что у меня не оказалось багажа, и ему нечего было поднести до машины, кроме видавшей виды дорожной сумки с футболками, бельем и носками.

— Это далеко?

Он покачал головой.

— Минут двадцать пять — тридцать. Бывать здесь доводилось?

— Нет.

— Ну так я вам скажу, в Лос-Анджелесе все в тридцати минутах. Куда бы вы ни отправились. Тридцать минут, не больше. — Он засунул мою сумку в багажник лимузина, который назвал рыдваном, и открыл мне дверцу.

— И откуда вы приехали? — спросил он, когда мы вырулили на скользкие, мокрые, в неоновых пятнах улицы.

— Из Англии.

— Из Англии?

— Ну да. Вы там бывали?

— Неср. В кино видел. Вы артист?

— Писатель.

Он потерял ко мне интерес, лишь время от времени вполголоса костерил встречных водителей.

Крутанув руль, перестроился в другой ряд, и мы обогнали четыре машины, застрявшие в нашем прежнем ряду.

— Когда в этом городе вдруг начинает накрапывать дождь, все тут же забывают, как водить машину, — сказал он. Я вжался в спинку сиденья. — У вас в Англии все время дожди, я слышал. — Это было утверждение, не вопрос.

— Иногда.

— Что значит иногда! В Англии дожди идут каждый день, — засмеялся он. — И еще густой туман. Очень, очень густой.

— Я бы не сказал.

— Чегой-то вы бы не сказали? — Он был озадачен. — Я в кино видел.

Мы помолчали, пробираясь сквозь голливудский дождь; но очень скоро он не выдержал:

— Просите номер, где умер Белуши [39] .

— Что вы сказали?

— Белуши. Джон Белуши. Как раз в этом отеле. Передоз. Слыхали?

— А, ну да.

— О его смерти сняли кино. В главной роли какой-то толстяк, ничуть не похож. Но никто правду так и не сказал. Ви-те, он был не один. С ним еще двое. Кинокомпаниям не захотелось копаться во всем этом дерьме. Но когда водишь лимузин, много чего услышишь.

— Правда?

— Робин Уильямс и Роберт Де Ниро. Они с ним были. Унюхались в хлам.

Возле здания отеля — белого шато в псевдоготическом стиле — я попрощался с водителем; регистрируясь, я не стал просить номер, в котором умер Белуши.

Я добрался к моему шале под дождем, с сумкой и связкой ключей, которыми, как объяснил портье, мне придется открывать множество дверей и ворот. В воздухе пахло мокрой пылью и, как ни странно, микстурой от кашля. Было сумрачно, почти темно.

Вода текла отовсюду. Она сбегала ручьями через внутренний двор, с шумом заполняя небольной пруд, примыкавший к задней стене ограды.

Я поднялся в небольшую сырую комнатку. Слишком убогое место для звездной смерти.

Постель была слегка влажной, а дождь все выбивал свой сумасшедший ритм по коробу кондиционера.

Я немного посмотрел по телевизору повтор сериала «Будем здоровы!», незаметно перешедшего в «Такси», которое, став черно-белым, превратилось в «Я люблю Люси» [40] , и наконец отправился спать.

Мне снились безостановочно бьющие в ударные ударники в тридцати минутах езды.

А разбудил меня телефон.

— Э-ге-гей! Как устроился, неплохо?

— Кто это?

— Джекоб со студии. Мы ведь завтракаем вместе, э-гей?

— Завтракаем?

— Ну и ладно. Я к тебе заеду через тридцать минут. Столик уже заказан. Ну и ладно. Ты получил мои сообщения?