— Вы продолжайте, — как можно мягче попросил Корень.

— Я с ним два раза поговорил. На совершенно нейтральную тему. А эти кретины: “Гвалта, Гвалта…” А я не знаю вообще, кто такой Ремо Гвалта…

Корень победно посмотрел на дикарей и сказал:

— Значит, Бычок дошел.

— Подождите, ничего не понимаю…

— Чего ты, Серый, не понимаешь? — спросил Хлыщ и пояснил: — Через три недели после бегства Бычка на Санатории появляется землянин. Дурья твоя башка, смычок ты неканифоленный. Прыгай и радуйся, он прорвался.

— А может быть, это совпадение? — не унимался Серый.

Но его уже никто не слушал. Хлыщ заплакал как ребенок. Он подходил то к одному, то к другому, обнимался, тряс, сморкался. В общем, был безмерно счастлив. Фарбер от удивления привстал. Корень присел к нему на кушетку и спросил:

— Вас заподозрили в связи с землянином и Ремо Гвалтой?

— Да, они говорили, что Ремо Гвалта — опасный государственный преступник. Они все спрашивали меня, что землянин знает о Гвалте. Но мне землянин ничего не говорил о Гвалте. Честное слово.

Фарбер не понимал, чему радуются эти люди. Он не понимал, зачем его поместили сюда. Он не хотел иметь с ними ничего общего. Пусть они кричат и радуются, пусть плачут и ругаются, это его не касалось. Это не могло его касаться. За несколько дней Фарбер потерял все: семью, ферму, нормальное жилье, свободу ходить, куда ему хочется, свободу делать то, Что он считает нужным. “Они настоящие дикари, — думал Фарбер, — иначе их бы не поместили сюда, в это высоконаучное подземелье. Боже! Санаторий ли это? За что его избили и бросили сюда?” Из всего, что окружало сейчас Фарбера, единственно реальным и неоспоримым был гигантский ускоритель, модифицированный таким необычным образом.

— Не падайте духом, Карлик, — поддержал его Корень. — Все образуется. Не сегодня завтра нас освободят. Им придется это сделать. Иначе и быть не может.

До семи часов вечера оставалось несколько минут, когда из отеля вышли двое — мужчина и женщина. Он — пришелец из других, неведомых ей миров. Она — жительница здешнего мира, называемого странным и неуместным для планеты именем Санаторий. Внешне они совершенно не соответствовали друг другу. Отдыхающие, проходящие мимо, оглядывались на них. Женщины и люди в униформе оглядывались на него. Мужчины оглядывались на нее. На нем был легкомысленный свитер, свидетельствующий о полном невежестве его обладателя в вопросах современной моды. Она — полная противоположность. Шикарное платье с глубоким вырезом находилось в вопиющем противоречии с одеждой ее спутника и с ее положением в здешнем обществе. “На какие шиши, спрашивается?” — хмыкнул про себя Варгин и просил:

— Ты считаешь, что нам непременно нужно сходить в театр?

— Конечно. Вам обязательно нужно побывать там.

— Кэтрин, перестань говорить мне “вы”. Это смешно, — возмутился Варгин.

— Если смешно, смейтесь. У вас хорошо получается.

— Скрипучая Жаркомба. Поверь, я очень хочу побыть с тобой, но идти в театр… Понимаешь, я сегодня такой театр видел, что мне теперь надолго хватит.

— Я понимаю. Изолятор — это ужасно, — сказала Кэтрин Гвалта.

— И это еще не все. Во вторник будет рейс на Землю, — не глядя ей в глаза, сказал Варгин.

— Вы летите этим рейсом? — спросила она и, видя, что Варгин не решается ей ответить, сказала: — Боитесь меня расстроить? Не бойтесь, я же знаю, что вам нужно будет улететь. Говорите же.

— Это последний рейс, — сказал он. — Осталось два дня. — Он посмотрел на часы и уточнил: — Два дня и пятнадцать минут.

— Два дня, — задумчиво повторила она.

Кэтрин нагнулась и подняла с асфальта оранжевый лист.

— А как ты познакомилась с Эфже? — спросил Варгин.

Словно была не одна, а две Кэтрин. Одна — ужасно деловая и сосредоточенная. Другая — наивная и отзывчивая. Эти две Кэтрин совершенно не уживались друг с другом. Когда появлялась одна, исчезала другая. В тот момент, когда что-либо начинало угрожать непререкаемому божеству — нетривиальному прогрессу, появлялась сухая и холодная, как вобла на морозе, личность.

— Это деловое знакомство, — ощетинилась колючими плавниками Кэтрин.

— Кто бы сомневался, — сказал Варгин. — Но все же, согласись, парадоксально: простая школьная учительница и, можно сказать, — он стал подбирать такое слово, которое действительно можно было бы сказать без последствий, — этакий столп нации, — выкрутился Варгин.

— Да, удивительная история. Однажды, это было четыре года назад, меня пригласили на заседание комиссии УНП по реорганизации системы обучения. Я сама не понимаю, почему именно меня. Это так и осталось для меня загадкой. Ведь я тогда понятия не имела, что такое УНП. Вообще, был отвратительный период. Мать умерла, от ужасной болезни, которой она заболела еще в молодости, когда работала на резиновой фабрике. Брат куда-то исчез. Он даже не был на похоронах. — Кэтрин сама удивилась тому, что сказала. — Странно, почему его не было на похоронах? Каким бы он ни был, он должен был прийти, правда?