— Ах, — женщина снова всплеснула руками, — Иван, молчи, я сама! Кушай, момче, кушай! И слушай.

Горчик послушно отправил в рот еще одну порцию горячего вкуснейшего омлета. Стал жевать, округляя глаза. Слушал.

— У Вани совсем плохо со здоровьем. Его уговаривали в клинику лечь. В Варне. И мы приехали и все посмотрели. Вадик нас привез. Но понимаешь, там так… так противно все и больнично. Мы с Ваней вдруг решили, а пропади все пропадом. И до самой осени хотим пожить, как живут робинзоны. Вадик, конечно, встал на дыбы. Раскричался.

Лика махнула рукой и распевно захохотала, качая большой головой с уложенными седыми волосами.

— Как он нас честил! И про маразм, и о том, что профессура на Иване поставит крест. Но мы же с ним, еще были студентами и все мечтали, вот бросим все. И завеемся в дикую жизнь. Будем есть, что там наохотим. Вставать с птицами. И что?

Она возмущенно посмотрела на Горчика, перевела взгляд на мужа. Тот скорбно вздохнул, скрипя кожаным плащом.

— Миленький, мы не успели моргнуть глазом, и жизнь пролетела! И вот я не стала певицей, а Ванечка стал профессором. Вадя вырос, а Ленка выскочила замуж. И теперь мы почти пенсионеры, а у нас вместо мечты — клиника в Варне?

— Сережа меня зовут, — сказал Горчик и улыбнулся возмущенному лицу большой решительной Лики, — если, правда, хотите, я с вами поеду. Только до августа. У меня дело там, серьезное.

— Надеюсь, не уголовное, — озабоченно сказала Лика и закричала снова:

— Сервитьор! Шампанско! Ванечка, а тебе нельзя, извини, родной. И чай! Один чай! Из трева!

— Опять трева, — уныло сказал Иван и подмигнул Сереже.

Тот нерешительно улыбнулся в ответ.

— А куда вы хотите? Робинзонами?

— Представь, Сережик, мы как раз говорили о Крыме. Но есть ли там такие места, чтоб совсем никого? Полная беспрецедентная глушь.

— Еще бы. То на запад надо. К самому перешейку. Там дикое все, почти пустыня. Но рыбалка хорошая. Деревни кое-где заброшенные. Там можно воду брать.

— Гм, — профессорским тоном сказал Иван и посмотрел на жену, — гм… а ведь прекрасно. Видишь, Сережа, как антропоцентричен мир. Мы размышляли о Крыме, и нашелся ты. И даже сволочь Вадька так вовремя нашел себе эту козу в Варне и бросил нас, стариков, чтоб предаться с ней сладостному разврату.

— Ваня! Мальчик подумает, что мы не любим своего сына! — укорила Лика, суя Сереже бокал с шампанским.

Тот усмехнулся и покачал лохматой нечесаной головой. Вспомнил, как орала мать, шипела злобно, обзывая его и отца всякими словами. И эти двое, говорят вроде грубости, но аж завидно этому Вадьке.

— Не подумаю, извините, Лика…

— Просто Лика, — строго сказала та, — и пожалуйста, никаких «вы». Во-первых, это меня молодит, если на «ты». Во-вторых, начнем нашу робинзонаду прямо сегодня. Вот с этого бокала. Ваня, пей свой чай. С трева.

Из троих робинзонов, ведущих неспешную, полную мелких дел вольную жизнь, только Горчик знал, апрель закончился, и давно уже идет май. Он знал это не только по тяжелым тучам, что приходили, проливаясь яростными ливнями, раздирая себя в клочья молниями, как огненными пальцами — серые рубахи на могучих плечах. В сарайке, на трухлявом столбе, что соединял короткую стену с длинной, Сережа делал зарубки, возле первой написав число, не тот день, когда они пришли сюда пешком со станции, таща тяжелые рюкзаки и сваливая их на бескрайний песок. А примерно через неделю, спохватившись, потому что Иван и Лика торжественно расколотили свои часы о камень на берегу. На тревожный взгляд Горчика женщина ответила, успокаивая:

— Двадцатого июля приедет Вадька, обещал. Мы ему позвонили, рассказали, с какой станции нас искать вдоль берега. Проветрится, со своей очередной мамзелью.

Горчик и успокоился. Хотя времени, как ему казалось, впереди была целая вечность. Где-то в городах скоро зашумят майские праздники, стойкие коммунисты выйдут нестройными колоннами, размахивая алым шелком знамен. И по старой памяти народ выйдет в город, потолкаться, поесть шашлыка с пластиковых тарелок, и попить водки из пластиковых новомодных стаканчиков, умиленно глядя, как бегают детишки, волоча за собой гроздья воздушных шаров, привязанных к маленьким флажкам. А трое, побегав сначала по Феодосии, куда их привез туристический лайнер, потом по Красноперекопску, оказывались все дальше от шумного народа и его шумных праздничных дат, пока не оказались в пыльном вагончике электрички, что раз в три дня проходила в отдалении от намеченного места стоянки.

Они все еще были по-городскому одеты, и Горчик красовался новыми летними джинсами и рубашкой с кнопками — это купила ему Лика еще в Болгарии, в ночном маркете, перед тем спросив:

— Рванье тебе может дорого, как память? Нет? Прекрасно!

И украсила пакетом со старыми вещами кокетливую урну на выходе.

Там, в ночь перед отплытием, Горчик маялся, таскаясь за ней следом, рядом с добродушно молчаливым Иваном, потому что она была уверена в себе, все кругом знала и мимоходом так строила продавцов и официантов, что нужное мгновенно вытаскивалось, встряхивалось, примерялось. Ссыпалось в бездонные сумки, паковалось для отправки багажом в Москву — из первого же «своего» порта. И Сереге казалось, что он маленькая собачка, на поводке, взятая из доброжелательной веселой жалости. Но однажды, когда они рядом стояли перед широкой витриной, а внутри Лика неслышно, но очень оперно распекала обслугу, и те смеялись, кивая и вываливая перед ней товары, Иван сказал ему, тяжело продышиваясь, и, замолкая, чтоб утишить нехорошее больное дыхание: