— Пе… — задохнулась в наступившей тишине математичка, — Перченко? Ты что себе позволяешь, а? Ты… ты!..

«Это Мишка?» отметила Ингина голова, «Мишка Перечник? А молчал, ни разу ей слова не сказал, вообще…»

— Я читать умею, — нахально заявил Перченко, — нас Аннпетровна учила, в первом классе.

Классная смешалась и, закрывая журнал, сунула его в раскрытую сумку.

— Мы еще решим, как с этим. На педсовете решим, — посулила с угрозой и отвернулась к своим интегралам.

На перемене Инга нашла Мишку, за углом школы, тот курил и, посмеиваясь, слушал, как матерятся восьмиклассники, глядя снизу преданными глазами. Инга ступила за старые туи, с которых на головы сыпалась древесная труха. Тут была мужская территория, девочки не заходили. Все заплевано, в окурках.

— Миша, спасибо, — сказала негромко.

Мишка осклабился и, суя руки в карманы, знакомым Сережкиным жестом, махнул головой сюзеренам. Те испарились, топоча и наступая друг другу на ноги.

— Нема за що.

Покачивался, возвышаясь над ней — за год вымахал почти под два метра, мосластый, раскидистый и цепкий, как какой-то персонаж фантастического фильма, не поймешь, то ли робот, то ли инопланетянин.

Вдруг посоветовал:

— Наплюй, Михайлова. Нормально.

И вот тут Инга чуть не разревелась, но героически укротила подступающие слезы, — еще не хватало, выходить из-за туй с мокрым носом. Постояла еще секунду и повернулась уходить.

— Про Серегу не волнуйся, — тихо сказал еще Мишка, — ну если тебе еще надо, про него-то.

Она так быстро подняла голову, что в шее щелкнуло. Мишка сверху удовлетворенно кивнул ее отчаянному лицу.

— Ага. Ничего не случилось с ним, просто ему щас нельзя вертаться. Я не знаю, где. Знал бы, не сказал, мало ли вызовут куда. Но я Серого знаю. То он с виду — тихий и худой, шо вобла. А сам жилистый, ну, как батя его. Он тебя еще достанет, Михайлова.

Мишка усмехнулся и сплюнул, целя на кучу окурков. Попал.

— Ты и не схочешь, а достанет.

— Схочу, Миша. Я схочу!

— Та иди уже. Стой.

Подошел совсем близко и вполголоса закончил:

— Если и будет, то уже после лета. И сюда не вернется. А вот куда ездила.

— На Атлеш?

— Не.

— Тогда…

— Так. Иди уже. Ладно?

Она заторопилась, не договорив, кивала, блестя глазами, и спотыкаясь, отходила спиной вперед, боясь, Мишка не увидит — кивает, поняла.

Он поглядел на качающиеся ветки. Снова закурил, слушая, как дребезжит звонок с перемены. Высказался меж двух затяжек:

— Да-а-а… Вот ни хера ж себе, как бывает.

И в самом философском настроении остался курить дальше.

Это было в конце февраля. А неделю назад Инга получила свой экземпляр журнала. Не от Петра. И она ему не сказала, кто принес и как. Никто не знал.

Они пили чай, ужинали втроем, уже на веранде, радуясь вечернему теплу. И перемыв чашки, Вива поставила их на расстеленное полотенце.

— Детка, ты не против, мы с Санычем прогуляемся? И может быть, переночуем у него.

— Идите, ба.

У Инги слипались глаза, и она подумала с удовольствием, лягу и буду думать, про Сережку, пока не засну. Посидела еще, одна, слушая сверчков и думая — совсем скоро прилетят стрижи. Будут носиться, попискивая. А летучие мыши, вот они уже, кувыркаются в сумраке над ветками альбиции.

Медленно умылась и ушла в дом, запирая замок, если Вива надумает вернуться — откроет своим ключом.

Вошла в свою комнату и, не включая света, чтоб в полуоткрытое, но еще без сетки окно не налетели комары, наощупь побрела к кровати. Села, вздыхая. И закаменела, услышав за спиной тихий смешок.

Сердце ухнуло в живот, мягко разбило коленки, забирая с собой сон. Сильная рука вцепилась в запястье, дернула на себя. И Инга, ничего еще не понимая, свалилась лицом на теплый голый живот. Дернулась, вырывая руку и широко раскрывая в кромешную темноту беспомощные глаза.

— Та ладно! — с новым тихим смешком проговорил странно знакомый и одновременно угрожающе чужой голос. Щелчок ночника осветил постель и голое смуглое тело, мгновенно, быстрее ее метнувшееся к двери. Второй щелчок — посильнее, задвинул маленькую щеколду, Инга никогда и не пользовалась ею. И так же смеясь, почти прыгнул, преграждая ей пусть к окну.

— Я закричу, — злым шепотом сказала она, глядя в блестящие глаза Ромалэ, чтоб не смотреть на него — голого, смуглого, как она сама.

— Давай! — он танцевал, ловя ее руки и отпихивая к постели, чтоб не пустить к окну и к двери, — ну, давай, кричи. Пройдусь перед соседями.

— Пусти!

— Я закричу, — передразнил ее Ром, выпрямляясь и подходя вплотную, тесня ее к стене, почти прижимая собой, — буду кричать, верни мне штаны, ты, Михайлова, выгнала с койки, так хоть штаны верни!