А может быть так и надо, думала Вива, глядя в светлое окно за выставленным мужским плечом. Кто же еще к нам, с таким утешением, кто расскажет, колыхая теплым ветром, наполненным цветочными сильными запахами, все идет и проходит, но я не уйду. А как доведу вас к порогу лета, то не кану, вернусь обязательно. Какие-то праздники жизни должны быть неотменяемы. И южный апрель — один из таких.

Она села, тихо, чтоб не разбудить мерно сопящего Саныча. Он заснул, неловко вывернув голову и выставив широкое костистое плечо. Вива улыбнулась — на плече редко выросли несколько заблудившихся волосков, отбежав от поросли на груди. Саныч переживал и выдергивал их пальцами, выпятив подбородок и скашивая глаза. Тайком, когда думал — Вива не видит. Дурак Саныч, милый и хороший дурак, оказался такой родной. Когда первый раз легли, то будто оба вошли в одну и ту же тихую ночную воду, летнюю, теплую. И это странно понравилось Виве, которая ожидала стесненно, что непривычное тело с мужским крепким запахом нужно будет перетерпеть. Но он, с виду обычный мужик, не так чтоб видный, не красавец, оказался хорошо жилистым, с сухим немолодым уже, но сильным телом, и что покорило ее, тайно трепетным, как мальчишка. Хоть и думала иногда, покоясь в своем созерцательном плавном равнодушии — все вы мальчишки, но все же, некоторых не принимала. Одышливо потных, торжествующе выставляющих напоказ стремительно хужеющие с годами тела, так же, как и занятых непрерывной заботой о физическом здоровье излишне подтянутых бодрячков, что тянулись из своих пятидесяти в давно убежавшие тридцать. Саныч же просто был. И напоминал ей этим, ну… допустим, гладкий камушек каштана, что созрел и валится с глухим стуком, лежит глянцевый, важный, доказывая — я тут свой, родился, рос, созрел и сделался таким вот, как надо. И как в глубоком тяжеленьком глянце каштана, согретого в руке, взятого просто так — ощущать, в этом мужчине ничего не нужно было подправлять, слегка морщась, или — терпеть.

Она спустила босые ноги на теплый половичок, встала, издалека разглядывая себя в узком зеркале, еще полном уходящих ночных теней. Все же приятно, Вика, что ты сохранила свою дивную фигуру, пусть она помягчала и стала не такой хрупкой, и что волосы лежат тяжелой волной, а седину на висках, ну так Инга поможет подкрасить, седина появилась еще в тридцать, то не признак старости, и у мамы было так же.

Вот лежит мужчина. А ты встаешь и босая, идешь через апрельское утро, голая, как настоящая женщина, мягкое утреннее солнце добро к тебе, оно не рассматривает пристально, а просто показывает в сонной дымке, как хороши плечи и царственна походка. А еще — снова блестят глаза.

— Смотри, Вика, становишься жаркой… — подходя к окну, она улыбнулась, опираясь на подоконник. Волосы свесились, перетекая по плечу и прикосновение было приятным.

— Не напугай. Яичницу, что ли, сделай. Как все.

Он ее разбудил. Ту женщину в ней, что тихо дремала, делая Виву такой спокойной и ко всем приветливой. И она не знала, а хорошо ли это. Знала точно — если что-то изменится, боли теперь не миновать. Но знала и другое, а кто обещал, что все будет неизменно? Бывает ли что-то неизменное? Кроме того, что снова и снова приходит апрель, делая человеков на год старше…

Саныч за ее спиной заворочался, всхрапнул, закашлялся. И стало тихо.

Она не поворачиваясь, улыбалась. Проснулся. Лежит, щупает лицо, проверяет, не слишком ли сладко спал, не слишком ли крепко. И что там во сне делало его тело. Привык один.

— Вика? Ты что там? — голос был хрипловатым и осторожным.

Она обернулась, выпрямляясь. Так и есть, натянул простыню до самого своего индейского носа, лежит, блестит настороженным глазом.

Закидывая волосы, пошла к нему, скручивая волну в жгут, а он сразу же лениво расправлялся, щекоча спину. Села рядом, кладя руку на живот, укрытый белым.

— Хочешь, я тебе сделаю завтрак? Я плохо умею, у нас Инга вечно готовит всякое, придумывает. Но могу яичницу. Или бутерброды. У тебя масло есть?

— Не, — отказался Саныч, подумав, — не надо завтрака. И Инги не надо. Пока что. Знаешь, Вика, я маленький был, мы с пацанами в кино ходили. Я не помню, как фильм назывался, раза три или четыре я его смотрел. Про викингов. И все думал, ну, какие враки показывают. Королева там одна. Вот сильно на тебя похожая. Ходит так. И волосы такие.

— Враки…

— Погодь. Там сперва ее крадут, значит. А уже после — у ней дети взрослые. А она все — королева. Так я пацан, значит, в начале кина в нее влюблялся. А к середине сильно расстраивался, вот думаю, это ж ей сколько? Старше значит матери моей? Та тю. Аж в последний раз и досматривать не стал. Потом все ждал, снова покажут, а уже ни разу не показали.

— Ты комплиментщик, Саша.

— Ну вот. То, что думал враки, видишь, оно правда. Смотрю, и аж хочется ругаться.

Вива открыла рот, и расхохоталась, таща на себя край простыни и укрываясь от Сашиного взгляда.

— Ох. Ну, хочется, Саша, ругайся. Я послушаю. А купаться пойдем? Сегодня суббота, и солнце.

— Вика, та апрель же! Вода, как лед. Чего в нее лезть, еще лето целое будет.

— Летом неинтересно.

Вива встала, надевая трусики и специально посильнее качая бедрами, поворачивалась, чувствуя на спине и плечах мужской взгляд.

— Та, — сказал Саныч ожидаемо, — ну его, масло это, и море тоже. Иди сюда.

Вива смеясь, села снова, валясь к Сашиной груди, подсказала:

— И рыбалку эту, та ну ее.

— Что?

— Анекдот такой…

— Потом скажешь.

Пока взрослые тихо и плавно, не торопясь поначалу, а после все ускоряясь и сшибаясь телами, занимались взрослой любовью, пронзительно сладкой, завершающей уходящий апрель, Инга стояла на маленькой смотровой площадке, куда приходила после зимы часто — посмотреть в сторону Керчи и шепотом снова и снова захотеть, проговаривая грустные, но лишенные будущей взрослой тоски, совсем еще детские свои «хочу».

У нее от исчезнувшего Сережи осталось так много, она твердо помнила — много, иногда ночами напоминая себе, не забывай, много! Перебирала эти «много» одно за другим, боясь упустить хоть что-то. И одновременно — так мало. Не было фотографий, она даже хотела пойти к Вале Горчичниковой и, насмелившись, попросить отдать ей какую сережину, почему-то представляя себе, что заберет обязательно и детскую, где он худенький и, конечно, совсем еще белявенький хлопчик, на качелях или с совком рядом с горкой песка (тут сердце ее тихо таяло, будто она его мама, а не эта вот, с тонкими злыми губами). Но так и не пошла, решив, пока помнит, пусть будет он так. В голове и сердце. А еще можно было мечтать, придумывая их общее будущее. Туда она, впрочем, не успевала, ни ночью, укладываясь, ни вот днем или утром. Ей хватало того, что она стоит и смотрит. А тут позади раздаются шаги, и негромкий голос говорит в самое ухо (она не поворачивается и спину щекочет от уверенного ожидания) — слышь, Михайлова… ну ты Инга, я пришел. Вот.