Садясь за стол на веранде, протянула руку к тарелке с блинчиками.

— Валя Корнеева угостила утром, — подсказала Вива, усаживаясь на подогнутую ногу.

Инга вздохнула и руку убрала. Надо похудеть, на пять, нет на десять кило. Стать тоненькой, чтоб — ключицы.

— Не хочется. Я чаю только.

— Инга, детка. Съешь что-нибудь. Вам так долго добираться!

Вива поглядела на тени под темными глазами. Девочка поспешно поднесла ко рту чашку.

— Или вы передумали и на яйлу не поедете? Знаешь, это хорошо. Погуляйте вокруг. Покажи своему художнику поляны. Там, у старых посадок. Но бутерброды все равно возьми с собой.

— Хорошо, ба.

Вива положила книгу на край стола. Встала, потягиваясь и закручивая конец длинного хвоста, кинула на плечо.

— Я пойду по магазинам. На рынок загляну. Будь умницей, ладно? И славно, что первое сентября вдруг суббота. У тебя будут целых два дня — собраться в школу.

Поцеловала внучку в макушку и ушла в дом — переодеваться. Инга выдохнула в горячее нутро чашки. Обошлось. Быстро дохлебала чай и вернулась в комнату, одеться. Ей было слышно, как Вива, напевая, ходит у себя. Наверное, примеряет соломенную широкополую шляпу, которую ей оставила мама Зойка. И как всегда, улыбнувшись в зеркало, снимет и наденет любимую белую бейсболку, кинет на плечо косу.

Инга поворошила вещи на полках. Вытащила цветной сарафанчик на пуговках спереди. Там раздеваться, напомнила себе. Его удобно снимать и если что, сразу надеть снова. Резко расчесалась, смурно разглядывая темное лицо с глубокими глазами. Повела плечами с цветными лямочками. Да, куда тебе до лилейной. Посматривая на часы, а сердце уже подстукивало — опаздываешь, дождалась, когда хлопнет дверь и Вива, пропев в коридоре:

— Детка, я ушла. Не забудь замкнуть.

— Хорошо, ба, — отозвалась.

И вышла следом, пошла мимо заборов, кивая соседям и улыбаясь.

На всякий случай сперва спустилась к набережной. Пусть видят, она тут, гуляет, рассматривает сувениры на прилавках. Дойдя почти до конца, свернула к пляжу, на узкой тропинке ступила в сторону и ушла в густые заросли на склоне. Там повернулась и побежала обратно, чтоб обойти улицу по лесной стороне. Пробираясь среди корявых сосенок и пластающих длинные ветки можжевельников, старалась не оглядываться вокруг. Как-то это было слишком по-хитрому, и казалось, начнет вертеть головой, все кто увидит, сразу поймут, ага, прячется партизанка. И выйдя к домику, увидела приоткрытую дверь. Ее ждали там внутри. Петр ждал ее.

Вся усталость, вся нерешительность испарилась, утекла под старые каменные осыпи, осталась там, отпуская Ингу. Неудержимо улыбаясь, юркнула сбоку на ступеньки, влетела в двери, и он поймал ее, обнимая и другой рукой захлопывая дверь.

В крошечной прихожей, темной, с полосой зеленого сумеречного света из комнаты, они целовались, так как мечталось ей, и губы саднило от его жестковатых губ, а тело обмякало в сильных руках.

— Иннга, — шептал, отрываясь на секунду, и снова молчал, целуя ее.

И она ничего не могла сделать и не хотела, только вот стоять тут, в душной темноте, и пусть время совсем умрет. Нет его. Не нужно.

— Работать, — напомнил, чуть отодвигая от себя и блестя зубами в улыбке.

— Да… — она сама не услышала своего голоса.

— Я не тебе, дурочка. Себе. А то простоим тут весь день.

Он обнял ее, уводя в комнату. Не отпускал, усаживая на те же простыни. Встал на колени перед постелью, протягивая руки к пуговицам на ее груди.

— Дай я. Еще немножко, перед работой. Еще чуть-чуть, будто мы с тобой любовники. Да?

— Да…

Медленно расстегивал пуговки, стаскивал с плеч лямочки, а она вытягивала руки, привставала, опускала голову, закрывая глаза — его руки, подцепив, тащили по бедрам тонкие трусики — одни из тех, что купила ей мама Зойка, на выпускной. И раздев, сел рядом, жарко целуя лицо, шею, трогая плечи, обнимая, и вдруг опустил голову, и она почувствовала его губы на своей груди. Подумала урывками, вся дрожа, ну такое, оно ведь… это нестрашное… девчонки давно уже… все. Только я, все еще. И вот.

— Это не секс, — услыхав ее мысли, сказал Петр, — не бойся, цыпленок, это поцелуи. И все.

— Да…

Он встал, снова, как в прошлый раз резко проводя по лицу ладонью и тряся головой.

— Все. Теперь только работа.

Помог ей сесть, уложил на простынях руки. Пальцами, всматриваясь в разгоревшееся лицо, поправил волосы на скулах. И отошел к этюднику, стоящему у стола трехногой цаплей. Смешивая краски, смотрел на темную девичью фигурку, облитую по контуру зеленоватым, процеженным через штору солнечным светом. Хорошо. Удивительно, как хорошо. Осторожно кладя мазки, уже видел будущее. Как разглядывая, ахнут. И станут подходить, тряся его руку, повторяя бессвязное, ну Каменев, вот это ты дал, Петруха, черт кучерявый. И Лебедев подойдет, тащимый за руку кем-то, крякнет и по своей привычке молча поглядит на автора, не говоря ни слова. Но и взгляда будет достаточно.