Она обмякала, стоя на коленях и подаваясь к его груди и лицу, а руки все так же держала на постели, упираясь пальцами в складки.

— Инн-га…

Альбом за его спиной лежал молча, показывая потолку наброски смуглой фигуры на белом бескрайнем пространстве. Петр повел плечами, ощущая, как они смотрят в потолок, и тот смотрит на них.

Забирая с ее скул пряди волос, притянул к себе и поцеловал в губы, которые, дрожа, раскрывались под его губами, поцеловал долго и сильно, будто хотел перелиться в нее сам или позволить ей перетечь в себя.

И мягко отводя ее лицо, оторвался, разглядывая зажмуренные глаза. Какой темный мед. Какой… Потом он научит ее — смотреть. Не закрывать глаз, никогда, чтоб было острее. Когда первое останется позади. И нужно будет еще что-то, сделать острее память об этом, темном, вынимающем нутро.

— Все, — шепнул ей, поднимаясь, — все, прости. Не смог удержаться.

Она так и не открывала глаз, послушно ставя плечи, как надо, послушно следуя уверенной руке, поворачивающей голову. Изогнула спину, чуть склонила лицо, темные волосы гривкой свесились на голое плечо.

За плотно занавешенным окном бледнели в предрассветном сумраке звезды. С моря наползал туман, еле заметной дымкой, устраивался в кустах и среди камней, маленький, как ватки под наряженной крошечной елкой. От воды, за деревьями, медленно шла Вива, слушая мокрого Саныча.

Инга открыла глаза, и Петр мысленно поморщился тому, какой счастливый свет излился из темных зрачков. Он рисовал ее лицо. Сейчас, пока свет электрический, яркий, его хорошо видно, а днем, в контровом зеленоватом освещении останутся лишь темные тени и блеск, намеки на линии. Которые нужно наметить сейчас.

— Ты сиди, я буду работать, хорошо, Инга, девочка?

Она еле заметно кивнула, глядя на него полными счастья глазами. Петр снова поморщился. Они точно сговорились, его альбом и этот цыпленок. Как удобно — дядя художник, посадил голенькую и не нужно бояться, поцеловал как надо, сладко, вкусно и снова убежал — вершить бессмертный шедевр. Но сговор как раз и мешает идти дальше.

— Ты слышала. Вадя говорил про Наталью мою. Мы учились вместе. Она первая красавица была на курсе. Да что там на курсе. На нее до сих пор мужики смотреть не могут спокойно, на улице в тумбы врезаются, когда мимо идет. Выбрала — меня. Вернее, я решил — будет моя женщина. Спать не мог, глаза закрою и вижу — ноги длинные, гладкие, как, ну как говорят про цвет — лилейный. Такая у нее кожа. И очень большие глаза. Я из-за глаз дышать в ее сторону боялся, все казалось — сейчас лицо рассыплется и улетит, а за ним остальное — тонкая шея, плечи хрупкие такие, и видны светлые косточки ключиц. Та знаешь да, ключицы? Мужики просто разум теряют, когда оно такое вот, кажется, сомни в руке и убьешь только движением. Пальцев.

Посматривая на темнеющее лицо, говорил, а рука работала, схватывая и закрепляя прикушенную губу, горестно сведенные брови, и это вот, снова появилось в плечиках, такое, убитое, и стало еще сильнее, выразительнее.

— Любил. Да что там. Я и сейчас. Эй, ты чего? Не вздумай плакать, мне нужно твое лицо. Инга, не смей реветь.

Не двигаясь, она сказала хрипло:

— Мне пора. Уже.

— Еще чего. Я только начал.

— Я…

— Помолчи. Ты можешь нормально помолчать сейчас?

Шагнул в сторону и вдруг пнул подвернувшийся стул, тот отлетел к стене, упал, задирая тонкие ножки.

Петр снова вернулся на место, продолжая набрасывать летящими линиями трагически искаженное лицо. Вот, отлично. Потом все поправится. И будет хо-ро-шо…

Недалеко за окном прошла Вива, улыбаясь своим шальным мыслям, и колыхая вокруг стройных щиколоток прозрачную, расписанную цветущими ветками, кисею. Не зная, что за бессонным окошком, затянутым зеленой шторой, сидит ее внучка, ее Инга, девочка. Мучаясь увиденными картинками своего Петра и его прекрасной Натальи.

Он рисовал, уже молча, торопясь успеть схватить. А Инга, свешивая волосы, с мольбой глядела на него полными слез глазами. Руки занемели, кажется, сейчас сломятся в локтях, и она упадет, головой в пол, загремев коленками о край кровати. Болели плечи и спина, но еще больше болело сердце. А за окном, она это чувствовала ноющей спиной, неумолимо высвечивался рассвет. Следом придет утро. Полное солнца, звуков. И людей. Она бы выдержала это, если бы не стоящая перед глазами прекрасная Наталья, лилейная женщина. Вот она подошла к Петру, обнимая тонкой рукой за плечи, глянула на рисунок. И рассмеялась, прижимаясь.

Петр опустил руку, услышав тихий всхлип. Бросил на стол карандаш и заходил по комнате, ероша темные вьющиеся волосы.

— Черт. Да что за черт-черт, ты не можешь просто посидеть, без своих соплей?

— Утро. Мне, правда, пора уже.

Она заплакала, уже не скрываясь, пальцами вытирала слезы, спохватываясь, снова укладывала руку, как надо, и на простыне под ладонью темнело еле заметное влажное пятно. Петр остановился рядом, глядя сверху на темную макушку и опущенные плечи. И правда, хватит. А то бабка не пустит ее днем, а нужно еще поймать правильный свет. Поработать красками.