Взялся руками за спинку одной из пары узких кроватей.

— Берись там, надо подвинуть.

Вдвоем они перетащили кровать под окно. Петр прошелся, наклоняя голову к голому плечу — он был только в легких полотняных брюках.

— Угу. Вторую тоже надо.

Вторая кровать, поскрипывая деревянными спинками, встала вплотную к первой, так что получилась широкая, двуспальная, с двумя торчащими уголком подушками. Нагибаясь и раскидывая по узорчатым покрывалам свежие простыни, сказал отрывисто, не поворачиваясь:

— Раздевайся.

— Я… — Инга сглотнула и оглядела себя, проводя руками по бедрам.

Петр выпрямился, держа в руке подушку. Поторопил с легким раздражением:

— Что я? У нас времени всего-ничего, три часа, ну, четыре. Снимай все, покажу, как сядешь.

— Все?

Он бросил подушку на простыни и рассмеялся. Подошел, беря ее руки.

— Ах, вот что. Стесняешься? Я не подумал, прости. Привык, это же работа, цыпленок. У нас в студии девчонки и женщины часами сидят на подиуме. Голые. И кстати, не всегда красивые. И мужики тоже сидят, натура художнику всякая нужна. Давай, вроде ты у врача.

Говоря, подцепил маечку, а она снова послушно подняла руки, как там в пещере. И он опять умилился, и, прислушиваясь к себе, порадовался, что в брюках, и она не поймет, он снова врет ей. Врач, куда там.

Смуглые руки опустились, свесились черные волосы, закрывая скулы. Инга вздохнула и, отведя руки за спину, расстегнула лифчик, а Петр снял и его, кладя на сиденье стула.

— Давай сама, — сказал, отходя и гремя ненужным сейчас этюдником, но пусть уж сама, чтоб не упала совсем в свой девичий стыд.

Когда поднял голову, она стояла, опустив руки вдоль бедер. Свет ярко блестел на округлостях плеч и трогал бедра, коленки. Петр за локоть подвел ее к постели, мягко поворачивая, усадил, располагая ее руки в складках простыней.

— Смотри. Ты только что лежала и вот села, смотришь. Обопрись на руки, наклонись чуть-чуть вперед. Удобно так? Лицо поверни. Будто он там стоит.

— Кто? — спросила девочка хриплым голосом.

— Я, — Петр засмеялся, — там, у шкафа стоит твой мужчина. Первый мужчина, Инга. Вы с ним были вместе, в первый раз. И вот он уходит.

Он говорил, сомневаясь, а надо ли, ну, посадил девочку, и хватило бы. Но увидев, как ссутулились плечи, и напряглись руки, упертые в белые складки, успокоенно понял — да, надо. Иначе не выйдет этого вот молящего напряжения. И пока хватит, а то она не выдержит.

— Я сейчас набросаю фигуру, все в общем отмечу. Можешь не слишком напрягаться, пока. А свет, это днем. Штора зеленая, солнце пройдет через нее, будет как раз нужное.

Держал на руке альбом, набрасывая коротким карандашом штрихи. Отступал на шаг, сдвигался в одну сторону и в другую, выбирая нужную точку. Что-то говорил, и время от времени командовал, когда она поворачивала за ним лицо.

— Не крутись. Молодец. Сиди. Так.

Под грифелем появлялись очертания плеч, линия волос, четкий тяжеловатый подбородок. Один лист лег на столик, на него сверху — другой. И третий.

Наконец, прервав себя на полуслове, рассмотрел альбом и кивнул.

— Ну вот. Так сделаем.

— Я…

Поднял голову, снова с легким раздражением. Улыбнулся.

— Устала? В туалет? Беги, и скорее давай.

Сел на легкий стул, скрипнувший под его телом. И откидываясь на плетеную спинку, опустил глаза в альбом, слушая, как она, поколебавшись, слезла с постели и, не решившись взять простыню, прошла мимо горячей смуглой тенью. Щелкнул выключатель. Подняв голову, Петр успел заметить, как входит, и дверь закрывает от него плечо, руку, светлые по сравнению со спиной ягодицы и темную голень.

Пока в ванной комнате царила осторожная тишина, он, снова умиляясь, представил, как сидит там, на унитазе, прикусывая губу и стараясь не шуметь, изо всех сил. И разглядывая смятые простыни, снова захотел ее, такую голую, с круглой женской грудью и мальчиковыми бедрами. С этим вот испуганно-доверчивым личиком, с которым она кинулась ему помогать и совершает один за другим свои маленькие подвиги. Убегает от бабушки, раздевается ночью, в снятом номере, перед мужскими глазами (ты художник, Петруша, напомнил себе, как недавно ей, да сколько их перед тобой раздевались, но тут же с юмором и покаялся, да художник, но сейчас — мужик), и еще эти простыни. Будто они, и, правда лежали на них тут, жарко, и он добывал из нее женщину, ту самую, что после будет говорить под требовательным мужским телом свое низкое «а-а-ахх». И все они, те, что будут брать ее, не замечая, что это она берет их, скажут спасибо ему, Каменеву, за то, что добыл. Повернул ей судьбу. Оттащил от другой, где сопящие слюнявые пацаны с грязными взглядами и гыгыкающими рассказами, скучный муж, которому — стирать и готовить, орущие в коляске дети. Нет, надо ее забрать. Пусть через год, но забрать, швырнуть в то горько-сладкое месиво, в котором она вспыхнет, раскрываясь темным цветком, станет такой, каких писал Климт. Женщина, цветущая губами и темными сосками полных грудей. Порочная, страстная. Потом, может быть, она пропадет, пойдет по рукам или сопьется. Но останется в его картинах, прослеживающих шаг за шагом…

Зашумела вода. Открылась дверь. Он снова заинтересованно стал перебирать наброски, ожидая, когда заберется на свое место. И вставая, положил альбом. Подходя, мягко взял руку, устраивая, как нужно. Вдохнул запах соли от жестковатых волос. Встал на колени, заглядывая снизу в опущенное лицо, потому что она вдруг задрожала, так что плечи дернулись под его руками. Почувствовала. Его прикосновения изменились. И она…

— Инга, — еле слышно сказал, трогая пальцами, проводя, обхватывая и притягивая, снова пробегая пальцами, там, где никто до него, и свирепо пьянея от этого, — Иннн-га…