— Сами, — вдруг согласилась Кристина. Отходя к машине, достала с сиденья платье и, изгибаясь, влезла в него, как змея в белую шкуру. Поправила волосы.

— Потому ты живой, сволочь. Понял? Анетка дура. Но я ее люблю. Костик, сделай пару кадров, на память.

— Уже, — пророкотал сверху голос. И Ром понял, мигающий свет, это не в глазах. Это вспышка фотокамеры.

— Ладно, мальчики. Приласкайте легонько. Ники, я же сказала — легонько!

Ники недовольно хмыкнул. Но перестал впечатывать подошву в ягодицу рыдающего Ромалэ. Вместо него подошел Костя, вешая на плечо фотоаппарат. И ботинок все же прилетел, но не в лицо, а в согнутый бок.

— Поехали, — строго сказала Кристина.

Дернулось из-под скорченной фигуры одеяло. И, скатившись на траву, Ром остался в темноте. Красные огоньки двух машин, ревя, упрыгали в ночь.

Судорожно всхлипывая, встал на колени. Зашарил руками, разыскивая одежду и в ужасе думая — ведь увезла, сука, наверняка увезла в машине. Но когда, вдобавок к стреляющей боли в боку, уже горели колени, от ползания по траве, и он снова собрался заплакать, от стыда и отчаяния, теперь уже видя, как бредет по степи, голый, а над скалами восходит равнодушное июльское солнце… тогда, наконец, нащупал мягкое и, прижимая к груди рубаху, все же заплакал, давясь слезами злости и облегчения.

Через несколько минут, трясясь и дергаясь, шел через степь, не разбирая дороги, к далекому обрыву, за которым серебрилась луной вода. Исходил злобой, испуганно оглядываясь на шум проезжающих вдалеке машин. Вытирая дрожащей рукой измятое перепачканное лицо, придумывал сволочной курве лесбиянке казнь пострашнее. И боялся признаться себе, что уже знает — через какое-то время ему захочется отодвинуть мерзкие события, вернуться в мечтах туда, на расстеленное одеяло. Где она приказывала ему так, как потом этим своим уродам.

— Вот же… паскуда поганая. И Анетка твоя тоже…

В застегнутом кармане рубашки нащупал небольшой нож-выкидуху. Вытащил, рвя карман, и сжал в потной руке.

— Тварь. Поганая тварь, сука. Убью. И Анетку твою. То-же.

Шел, спотыкаясь, уходя дальше от маленьких костров. И почти на самом краю обрыва огляделся, дергая головой. Застонав от злости, сел, по-прежнему держа в руке открытый нож. Так… спокойно. Не бзди, Ромчик. Она уедет. Фотки… да кто разберет, на фотках этих. Но какая же…

Прокашлялся, кривясь от боли в боку. И застыл, услышав за спиной тихий холодный голос.

— Я тебя искал, Ромалэ.

Сгибаясь, Ром вскочил, махнув рукой наугад.

— Кто? — прошипел сорванным голосом, — чего?

— Ты сволочь, оставишь ее в покое, или я тебя убью. Понял?

За спиной Ромалэ тихо плескало море, перебирая рябью серебряный ночной блеск. А перед мутными глазами маячил неясный силуэт, белело неразличимое лицо.

Он затряс головой, не понимая. Силуэт стоял неподвижно и Ром лихорадочно соображал, перебирая в памяти, ловя хоть что-то.

— Ты… — начал, спиной ощущая близкую кромку обрыва и понимая, нужно обойти этого…

Сделал шаг в сторону. Силуэт качнулся, повторяя движение. И Ром остался отрезанным от степи, все так же опасно близко к краю скалы.

— Я…

Но тихий голос перебил.

— Я появлюсь в Лесном, понял? Когда и ждать не будешь. И если Инга скажет мне про тебя хоть слово…

— Кто-о? — Ром, наконец, понял и, вглядываясь в невысокую тонкую фигуру, захохотал, давясь и вскидывая руку с ножом, — ах ты, с-сучий потрох. Инга твоя. Ты, дебила кусок! Приперся. Какого хрена сюда? Надоело да? Жить надоело? Что пялишься? Ах ты…

В голову кинулась бешеная злоба, крутя мозг и темня глаза. Его тут чуть не убили. А это чмо лезет со своей Ингой. Кому она нужна, его Инга. Да такая же, как все эти шалавы. Пальцем ее помани, сама прибежит.

Он не слышал, что уже говорит это вслух, хриплым и быстрым голосом, торопясь высказать все, все что накипело, все об этой блядской жизни, в которой нет ни хрена, кроме шалав, что вешаются, вылупив глаза.

— Да она! С-сама! Ты спроси. Пра-авда у них, видите ли. Спроси, на хате сидела, жрала с нами вино, и… и лезла ко мне! Целочка твоя, да такая же, сука такая же.

Выкрикивал сдавленно, делал шаг вперед, тыкая в темный воздух рукой. Горчик отступал, молча слушая. Но не отходил, чтоб пропустить. И Ром, подавившись словами, харкнул, рванулся вперед.

— Да я тебя! Завтра же сдам, падаль. С-сидеть будешь!

Когда Ром налетел, вшибаясь грудью, Горчик чуть не упал, хватая мелькнувшую у лица руку с ножом, вклещился в запястье, выворачивая.

Тяжело дыша, топтались, все ближе подходя к краю. С покатого козырька сыпались из-под ног мелкие камушки.